Ты знал, что сегодня Хэллоуин?

Мягкий жёлтый свет обволакивал комнату, пробиваясь в каждый уголок, даря мебели и остальным предметам спокойные тёплые тени. Через стекло большого окна чернела безлунная ночь. Комната до пределов наполнилась умиротворённым шуршанием холодного осеннего дождя и звонкими ударами капель о не самое чистое стекло. Но ненавязчивый шум стихии вовсе не мешал молодому парню наслаждаться чтением. Он сидел в мягком большом кресле. Тонкие бледные пальцы сжимали толстую книгу в мягкой глянцевой обложке. Тёмно-фиолетовые глаза резво пробежали по последним строчкам чуть желтоватой, но как-то по-родному пахнущей страницы, и парень медленно перелистнул её, стараясь не добавить новую небольшую ранку на покусаные кончики пальцев. Рука, закончив эти обыденные действия, метнулась к виску, заправляя тонкую чёрную, отливающую фиолетовым прядь, выбившуюся из небольшого хвостика на затылке, за ухо, и больше ничего не отвлекало парня от чтения. Ничего-то не отвлекало, а вот кое-кто уже достаточно долго впивался в него взглядом. Минут семь назад Дазай, его парень, бесшумно проскользнул в комнату и так же бесшумно уселся на мягкий ковёр перед креслом. Теперь карие глаза скурпулезно изучали обложку книги, вглядываясь в чернеющие строчки таких знакомых, но до сих пор непонятных русских букв. Осаму мысленно фыркнул. Опять читает какую-то русскую классику. И как Фёдор это выносит? Он сам пару раз пытался читать русские произведения (переводов которых по неведомым ему причинам в книжных магазинах хватает), но уже через пару глав со вздохом пихал на полку шкафа к книгам брюнета. Если русская классика такая, то и не удивительно, что русские такие странные. — Ты что-то хотел? Достоевский, всё же не выдержав, перевёл взгляд на своего парня. Тот, будто просияв от того, что его наконец заметили (хотя он и сам мог позвать), прильнул к ногам брюнета, скрытым под мягкой тканью домашних штанов. Каштановолосая голова улеглась на одно бёдро, другое же начала поглаживать горячая ладонь. Но Фёдор никак не возмутился такими неожиданными действиями. Лишь осторожно отложил книгу на широкий подлокотник и мягко взлохматил чужие волосы. — Федь, а ты знал, что сегодня праздник? Рука резко пропала с каштановых волос, и Достоевский, откинувшись на спинку кресла, тяжело вздохнул. — Если тебе просто хочется консервов с крабом и выпить, то так бы и сказал. — Нет, что ты! — Дазай коротко рассмеялся. — Хотя, знаешь, было бы неплохо. — Шатен с заговорщицкой ухмылкой взглянул на Фёдора, но тот лишь молча смотрел в чужое лицо, ожидая внятного ответа, а не игры в «угадайку». — Ладно, я сейчас не об этом. Вот эта фраза почему-то заставила брюнета забеспокоиться. А что, если он забыл про какую-то важную дату? Достоевский принялся стремительно перебирать различные варианты, но тут же быстро успокоился. Он не Осаму, чтобы забыть о чём-то. Сегодня ведь и правда просто обыкновенный понедельник! Фёдор не отвечал, поэтому Дазай, отлипнув от чужих бёдер и заглянув в всегда манящие глаза, решил уточнить сам: — Ты знал, что сегодня Хэллоуин? — А, так ты об этом, — Достоевский снова заправил выбившуюся прядь за ухо. Точно, сегодня же 31 октября. Но… — Но всё равно, к чему ты об этом вспомнил? Ни в твоей стране, ни в моей этот день особо не отмечают. — Да-да, я знаю. Но… ты ведь знаешь, в чём заключается само празднование? — Конечно знаю! — Фёдор сдержал порыв матюкнуться на родном языке. К чему все эти наводящие вопросы? Почему нельзя сказать прямо?! — Ладно, не злись, — Дазай, почувствовав чужое негодование, осторожно словил чужую ладонь и мягко её поцеловал. — Я всего лишь хочу, чтобы ты надел один костюм. — Костюм? — Гнев русского быстро сменился удивлением. Это ещё зачем? — Если ты хочешь пойти куда-нибудь, то я никуда выходить не собираюсь! — Нет, не нужно никуда идти! Просто надень костюм и покажись в нём мне, — тон голоса стал заискивающим. — Ну пожалуйста! Тебе ж несложно! — Ладно! — Резко прервал шатена Достоевский и тут же об этом пожалел. Уж слишком сильно просияло лицо японца. На что же он согласился? — Отлично! — Радостно воскликнул Осаму и тут же исчез в коридоре. Фёдор замер в кресле, пожираемый лёгкой нервозностью, смешанной с любопытством. Что же в этот раз придумал Дазай? Долго ждать не пришлось: уже через пару минут в коридоре послышались торопливые шаги, и в комнате снова возник Осаму. В его руках, притягивая внимание, был небольшой бумажный пакет. Стоп, небольшой? — На, — Осаму радостно всучил пакет в руки брюнета. Тот попытался разглядеть, что находится в пакете, но всё, что можно было заметить, — это цветную упаковку. — Давай, иди переодевайся. Фёдору ничего не оставалось, кроме как тихо вздохнуть и поплестись в ванную.

***

Блять. Фёдор с противоречащими чувствами разглядывал себя в большом зеркале в ванной. И это называется костюм?! — Ну как? — В закрытую дверь слабо стукнули костяшками пальцев. — Ты там скоро? — Осаму, придурок! Я в этом не выйду! — О, так ты уже готов? — Брюнет просто слышал, как довольная ухмылка растянулась на лице его парня. — Ну, выйди, пожалуйст… Дазай резко отскочил назад, чуть не получив дверью по носу. Но тут же замер, разглядывая русского. Чёрт, ему шло даже сильнее, чем он мог предположить! Шатен невольно облизнул внезапно пересохшие губы. «Костюмом» оказалось всего лишь женское бельё. Женское бельё на Достоевском. Карие глаза медленно разглядывали чужое тело, идя сверху вниз. Вот бюстгальтер с каркасом из тонких полосок плотной чёрной ткани. Остальное — ткань в мелкую чёрную сетку с цветочным узором. Совсем прозрачная — соски заманчиво розовеют сквозь сетку. Низ бюстгальтера красиво оформлен чёрным кружевом. К кружевам на паре маленьких, практически незаметных колечках крепилась лёгкая юбка из чёрного капрона, еле прикрывающая задницу. На юбке были узоры из тех же цветов, внизу — то же чёрное кружево. Сквозь почти прозрачную ткань, очерчивая тазовые косточки, чернели стринги. И конечно же чулки до середины бедра из того же чёрного капрона. На бледной коже этот чёрный комплект смотрелся просто… охуенно. — Ты охуенен, — тихо прошептал Дазай, не смея отвести взгляда от такого прекрасного зрелища. Фёдор на это лишь тихо цыкнул. — Я не девушка, чтобы на мне это нормально смотрелось. Не сомневаюсь, я выгляжу по-дурацки, — несмотря на сказанное, на высоких скулах темнел лёгкий румянец то ли от комплемента, то ли… Боже, Федя, тебя что, можно смутить? — Мне не нужна девушка, мне нужен ты. Неожиданно притянув Фёдора к себе и быстро поцеловав его, Осаму взял чужие ладони в свои и потащил того в комнату. Румянец на щеках стал чуть ярче. Не то чтобы Достоевскому нравилось носить и вообще смотреть на себя в таком, но… Такой похотливый блеск в резко потемневших до цвета крепкого кофе глазах заставлял пропитываться желанием. Почти впихнув парня в комнату, Дазай плюхнулся на футон и, потянув чужую руку, усадил Фёдора между своих, согнутых в коленях ног. — Смотри, какой ты хорошенький! — Дазай, ухватив чужой подбородок, заставил брюнета посмотреть вперёд. Взгляд фиолетовых глаз уткнулся в своё собственное слегка удивлённое лицо. Эй, когда это зеркало вдруг оказалось перед футоном? Вообще, зеркало в полный рост — это была прихоть именно Достоевского. К удивлению Осаму Фёдор оказался достаточно серьёзен в подборе одежды. Сам же Дазай считал, что раз уж они с Фёдором достаточно похожи, то и сильный пофигизм в одежде тоже свойственен им обоим. Но нет, русский всегда останавливался перед зеркалом, приглаживая какую-то складку или поправляя на голове неизменную шапку. На это Дазай лишь беззлобно хмыкал, иногда подходя к зеркалу, чтобы попытаться пригладить особо сильно торчащую после неудачной позы для сна короткую прядь или поправить край бинтов на шее. Но ведь зеркало обычно стояло в углу комнаты! Метнув короткий взгляд на своё отражение, Достоевский отвернулся. Нет, всё же он выглядит странно. — Так себе у тебя была идея. Ну не идёт оно мне! — Правда? Не идёт? — Казалось, шатен правда был удивлён. — Тогда почему я так возбуждён? Дазай так резко притянул Фёдора к себе, что тот чуть не падает на шатена. Своим копчиком брюнет чувствует ощутимый стояк Осаму. На это Достоевский не может сдержать тихий смешок. Ладно, Осаму, твоя взяла, надо же тебя когда-нибудь баловать. Ободрённый сменой настроения русского, Дазай осторожно, но властно хватает чужой подбородок и притягивает Фёдора к себе. Сначала их рты сталкиваются достаточно болезненно, на что брюнет кривится, но вот Осаму слегка меняет положение и перемещает ладонь на тёмноволосый затылок, зарываясь в волосы, уже не стянутые резинкой. Теперь губы соприкасаются идеально, и горячий язык уже слабо скользит по покусанным губам Достоевского, слизывая немного засохшей крови с ранок. Дазай часто пытался отучить парня от этой привычки (пальцы уже не спасти, так пусть хотя бы губы будут целы), но тщетно. Шатен часто ругался за это на Фёдора, когда снова видел кровоточащаю нижнюю губу. Но целоваться! Дазай чувствует себя поистине жадным и голодным, чувствуя вкус чужой крови на своём языке, иногда не сдерживаясь и откусывая засохшую корочку, чтобы губы снова окрасились кроваво-красной помадой. На это Достоевский лишь беззлобно хмыкал, в ответ несильно царапая чужую спину. Но сейчас Осаму уже плевать на всё это, когда брюнет призывно приоткрывает рот и торопливо отвечая ласкающими до лёгких мурашек движениями своего языка. Шатен давит на чужой затылок сильнее, проталкивая язык до самой глотки, широкими движениями очерчивая зубы. Фёдор, не желая полностью сдаваться, впивается пальцами в чужую футболку, слегка задевая ногтями кожу под ней. Их секс опять перешёл в борьбу за господство. Хоть они и оба знают, кто одержит победу. Но это устраивает обоих. Фёдор тихо рычит в поцелуй, от того, что шея уже сильно болит. Взгляд помутневших от похоти глаз случайно цепляется за отражение и замирает на нём. Это так… горячо. Плевать на свой блядский странный наряд, вид поцелуя очень возбуждает. У них обоих щёки горят яркой краснотой. Дазай в наслаждении прикрыл глаза, по-собственически оттягивая тёмные пряди. Комната наполнилась пошлыми причмокиваниями и тяжёлым громким дыханием. И это на удивление очень заводит. С интересом Фёдор чувствует, как внизу медленно завязывается узел возбуждения. — Нравится то, что ты видишь? — С громким чмоком оторвавшись от чужого рта, Дазай теперь тоже рассматривает отражение. Так и не дождавшись ответа, шатен неожиданно подныривает своими ногами под чужие, широко раздвигая свои колени, а заодно и чужие. Русский охает от неожиданной смены положения. Теперь он практически лежит на чужой груди с широко расставленными ногами. Лёгкая юбка сильно задралась, и в зеркале хорошо видно, как член под стрингами уже более твёрдый. — Да, нравится, — с вызовом отвечает Фёдор, сталкиваясь взглядом с парнем через зеркало и бросая тому похотливый взгляд. Осаму довольно ухмыляется, сильнее задирая чужую юбку. Пальцы аккуратно подбираются под ободок чулка, оттягивая его и резко отпуская, что он с громким шлепком встретился с кожей. Достоевский закусывает губу, ожидая, что сейчас чужая ладонь ляжет на его возбуждённую плоть, дразня головку через ткань, но вместо этого тонкие пальцы ложатся на соски, поглаживая их через сетку. И от этих движений брюнета просто выгибает. Грудь — его слабое место, и Дазай об этом прекрасно знает. Знает и всегда не забывает воспользоваться этим, чтобы сильнее распалить Фёдора. А сейчас, когда о чувствительную кожу трутся грубые нити сетки, это ещё более ужасно прекрасно. Брюнет от каждой ласки сильно, до тихого хруста позвонков выгибает бледную спину, то ли пытаясь уйти от ощущений, то ли пытаясь получить их ещё больше. А Дазай совсем не помогает, ускоряя движения, изредка оттягивая затвердевшую бусину и небольно царапая ногтями ореол. Снова сухие губы теперь выцеловывают бледную шею, оставляя мелкие фиолетово-красноватые следы и отпечатки от зубов. Подрагивающими руками Достоевский сильно цепляется за чужую одежду, закусывая губу. Взгляды карих и фиолетовых глаз снова встречаются в зеркале. Дазай смотрит на него с лёгкой насмешкой, снова возвращаясь к дразняще медленному темпу. Фёдор кривит губы и отводит взгляд. Рука отцепляется от чужих штанов и тянется к члену. Но её тут же мягко останавливает чужая рука, непонятно когда успевшая оторваться от одного соска. Губы тоже отлипают от шеи и коротко замирают на острых костяшках, даря невесомый поцелуй, и Осаму кладёт чужую ладонь рядом на футон. Свою же он сам кладет на чужой член. Достоевский выдыхает через зубы. Наконец-то. Ласками чувствительных сосков Дазай добился хорошего результата — не такой уж и маленький член брюнета уже полностью твёрдый, бордовая головка торчит из-под стрингов, на которых почти незаметно поблёскивает пятно от выступившего предэякулята. Фёдор громко выдыхает, когда Осаму размазывает белёсое пятно, лёгкими движениями прощупывая очертания члена. Из чуть покрасневших губ вырывается первый за этот вечер тихий стон, когда другой ладонью, всё ещё лежащей на груди, шатен продолжает мучать сосок. Дазай, наслаждаясь лишь играми с сосками, несильно мучает чужое возбуждение, подныривая ладонью под ткань стринг. Шатен довольно выдыхает, чувствуя под рукой очень горячую плоть с набухшими венками. Пальцы скользят по твёрдому члену, размазывая предэякулят. Достоевский уже не сдерживается, тихо постанывая от ласк на члене и на чувствительной груди. Темп Осаму беспощадно быстрый, и ладонь сильно трёт красную головку. Пальцы на ногах поджимаются, бёдра подрагивают. Дазай же смотрит лишь на отражение, радуясь возможности увидеть всё. Как сильно покрыты румянцем щёки Фёдора, как помутнели его красивые глаза от наслаждения и намёка на слёзы, выступившие от чрезмерно сильной стимуляции на чувствительных местах, и как мило подрагивают его ноги, красиво стянутые тканью чулок. Фёдор громко стонет, почти крича, когда он уже так близко, а Дазай неожиданно сжимает основание члена, и другая ладонь тут же исчезает с груди. Достоевский тут же кривит губы, тихо цыкая: — Садист. На это Осаму лишь тихо смеётся, отпуская чужой член. Другой рукой он тянется к стоящему на полу рядом с футоном флакону со смазкой, на что брюнет, проследя через отражение за ним, не сдерживает тихого хмыканья. Ноги уже болят в таком положении. Всё же с растяжкой у него не всё идеально. Хочется лечь как-нибудь по-другому, но Фёдор догадывается, что положение ему не дадут сменить. По крайней мере сейчас. Уж слишком хороший вид отражается в зеркале. Взяв флакон и с громким щелчком открыв крышку, Дазай вылил смазку себе на пальцы. Убрав больше не нужный сегодня флакон обратно на пол, Осаму слегка поправил чужие ноги. — Нормально так сидеть? — Ну, ноги уже побаливают. — Потерпи ещё немного, ладно? — Заискивающе просит Дазай, целуя один из засосов на шее. Фёдор закатывает глаза. Кто бы сомневался. Но радует, что ему можно будет потом сменить позу. Размазывая смазку по пальцам, а заодно чуть согревая её, Дазай другой рукой оттягивает стринги набок, позволяя увидеть в зеркале сморщенное колечко ануса. Брюнет невольно задерживает дыхание, когда Осаму, дразня, обводит мокрыми пальцами кожу вокруг входа, лишь надавливая на него. Достоевский громко выдыхает, откидывая голову на чужое плечо и прикрывая глаза, когда Дазай осторожно проталкивает средний палец, сразу вводя до конца. Шатен снова поглаживает чужой сосок, отвлекая от не особо приятных ощущений и давая привыкнуть. Подождав немного, шатен медленно двигает пальцем, смазывая горячие стенки. Сгибая палец и растягивая Фёдора, он скоро добавляет второй. На это русский тихо шипит, хмурясь. Дазай, извинясь, целует того в висок, сильно давя на сосок, от чего шипение Достоевского сменяется коротким постаныванием. Осаму, получше растянув вход, уже более активно двигает пальцами, резко и до самых костяшек вставляя их в Фёдора так, что тот снова стонет и дрожит всем телом. Глаза невольно приоткрываются и смотрят на зеркало. Он всегда так выглядит во время секса? Брюнету, несмотря на пелену на глазах, прекрасно видно, как с громким от смазки хлюпом исчезают внутри него пальцы и, блестящие, появляются вновь, чтобы растянуть сам сфинктер, как подрагивают его ноги в этих чёртовых чулках. Их взгляды снова встречаются, но у Фёдора уже нет сил отвернуться. Но Дазай сам отводит взгляд, наблюдая, как он растягивает парня. Неожиданно для них обоих Фёдор стонет чуть громче, когда Осаму, широко разводя пальцы, попадает по простате. Шатен ухмыляется и сейчас уже целенаправленно давит на набухший бугорок. Достоевский поджимает пальцы на ногах, не прекращая стонать. Вскоре Дазай добавляет третий палец, и три подушечки давят на чувствительную точку, практически забывая растягивать. Перед глазами брюнета всё плывёт, и он снова откидывается на чужое плечо. Осаму же не отрывает взгляда от отражения. Было прекрасной идеей не только купить Фёдору этот костюм, но и трахнуть его перед зеркалом. Собственное возбуждение в штанах уже болезненное. Пальцы с пошлым хлюпом покидают растянутый анус, и Фёдор невольно выдыхает. Вдруг ноги, раздвигающие его собственные, разгибаются, позволяя Достоевскому сдвинуть свои, которые не перестают подрагивать. Дазай, к удивлению брюнета, полностью ложится на футон, поглаживая чужую талию. — А я думал, тебе интересно отражение в зеркале, — Фёдор, чуть повернув голову, бросил разлёгшемуся парню изумлённый взгляд. — Отсюда тоже прекрасный вид, — прошептал Дазай низким возбуждающим голосом, в подтверждении своих слов под чужое недовольное цыканье шлёпнув Достоевского по правой ягодице. Ответив нечёткое «ну ладно», Фёдор решил немного поменять положение, ставя согнутые в коленях ноги по бокам, но оставаясь сидеть к Осаму спиной. Взгляд снова невольно зацепился за отражение. И… Блять, Дазай! Так зеркало для него?! Из-за задранной и каким-то образом держащейся в таком положении юбки его твёрдый член был прекрасно виден из-под отодвинутых в сторону стринг, как и все остальные детали «костюма». Фёдор покраснел от лёгкого смущения. Ещё и поза… Фёдор всегда был достаточно тихий в постели. Конечно, он, будучи достаточно чувствительным, стонал, но эти стоны не были сильно шумными. Это всё равно устраивало Дазая (как и устраивал сам Фёдор), но тот неожиданно обнаруженный факт, что Достоевский очень громкий в позе «наездника», был очень полезным. Осаму так до конца и не понял, что именно так сильно влияло на Фёдора в этой позе, — то ли то, что можно было входить очень глубоко, то ли то, что двигаться можно было более резко, — но Дазай теперь часто усаживал брюнета на свои бёдра, наслаждаясь его громкими стонами. — На, — шатен пихнул в чужие руки упаковку с презервативом. Тихо, но беззлобно цыкнув, Фёдор, когда Дазай для удобства приподнял бёдра, стянул домашние штаны вместе с боксёрами немного вниз, открывая вид на чужое огромное возбуждение. Достоевский даже мысленно довольно улыбнулся, понимая, что его парень так возбудился лишь из-за него. Разорвав упаковку презерватива, Фёдор, ухмыльнувшись, пару раз прошёлся рукой по возбуждённой плоти, вызывая за спиной сдавленный стон. Раскатав презерватив по всей длине, Достоевский, чуть продвинувшись вперёд и придерживая ствол, уткнул член в разработаный анус, насаживаясь на головку. Выдохнув сквозь зубы и прикусив губу, Фёдор, навалившись на чужие бёдра, стал медленно опускаться. Дазай, облизнувшись от вида того, как его член растягивает вход, мягко положил руки на чужую талию, но не надавливая, позволяя брюнету самому медленно насадиться. Фёдор, опустившись до самого основания, громко выдохнул, прикрывая этим тихий стон. Тяжело дыша, Достоевский не двигался, привыкая к распирающему изнутри члену. Головка уже слабо давила на простату, из-за чего из приоткрытого рта вылетали несдержанные стоны. Посмотрев вперёд, Фёдор уткнулся в это чёртово зеркало, в котором отражался он сам, сидящий на чужом члене. Этот вид вызывал противоречащие чувства. С одной стороны эта картина почему-то сильно возбуждала, а с другой… Это было как минимум странно. Русский попытался отвернуться, но отражение как-то само манило к себе. Да и шея в другом положении болела. Пытаясь отвлечь себя от зеркала, Фёдор приподнялся и со стоном опять опустился. Снова медленно, но уже немного больше выпуская из себя член, Достоевский хотел снова опуститься, но вдруг руки, находящиеся на талии, потянули его вниз, резко насаживая на член так, что ягодицы с пошлым шлепком встретились с животом. Фёдор вскрикнул, наваливаясь на чужие бёдра. Теперь уже Дазай задавал темп его толчкам, приподнимая его, оставаясь внутри одной лишь головкой, и резко насаживая назад, что вся длина быстро проезжалась по набухшей простате, вырывая из горла брюнета стоны, граничащие с вскриками. Фёдор, вцепившись в штанины, до хрипоты стонал. Глаза закатывались от того, как сильно головка вбивалась в простату. По подбородку потекла тоненькая струйка слюны. Неожиданно Дазай сменил темп на ещё более быстрый. При каждом толчке он приподнимал бёдра, чтобы член вошёл как можно глубже. Фёдор уже сорвал голос, но всё равно не мог не стонать. Отражение мельтешило перед глазами, и смотреть, как в него входит в блестящем от смазки презервативе большой член, а свой собственный подрагивает от каждого движения, было невыносимо. С очередным движением вниз Фёдор с задыхающимся стоном сильно выгнул спину, обильно кончая. Сперма тёплой дорожкой брызнула на пол, попадая даже на край зеркала. Дазай, тихо застонав, крепко удерживая Достоевского за талию, чтобы тот полностью оставался на члене, кончил в презерватив. Комната наполнилась тяжёлым дыханием — тихими вздохами Дазая и громкими выдохами, смешанными с тихим постаныванием, Фёдора. Осаму отпустил чужую талию, по пути успокаивающе погладив чужое дрожащее бедро, позволя Фёдору, после того, как тот немного отдышался, с шипением выпустить из себя член. Достоевский хотел было встать, но Дазай, схватив его руку, притянул к себе, укладывая рядом на футон. — Эй, я хочу в душ, — Фёдор недовольно поёжился, чувствуя влагу между ног. Да и этот уже ставший ненавистным «костюм» поскорее хотелось снять. — Потом, отдохни. Или ты думаешь, что сможешь дойти до ванны с дрожащими ногами? — Дазай красноречиво посмотрел на всё ещё слабо подрагивающие бёдра в чулках. Достоевский, тихо рыкнув, всё же не стал спорить и прикрыл глаза. — А на Новый Год мы нарядим тебя… ну, как её… Вот! Снегурочкой! — Осаму, с трудом вспомнив русского персонажа, с улыбкой посмотрел на парня, но тут же убрал её, встретившись с металлическим взглядом. — Кое-кто сейчас договорится, что… — Шутка!