Баллада о борьбе

Мальчишка скривился и потер виски кончиками пальцев, а Лара нервно дернулся и едва удержался от того, чтобы не рвануться вперед, выставив вместо щита-оружия общеукрепляющий эликсир или что-то еще, столь же безумное и столь же бесполезное. Когда Учитель предупреждал, что первым и последним настоящим экзаменом и испытанием на пригодность к целительскому делу будет его первый пациент, Лара, конечно, верил. Но так, слегка сомневаясь и не особенно задумываясь, как именно это будет: в конце концов, всяких птичек и зверушек он лечил с глубокого детства, с самого пробуждения дара. Кто бы знал, что с людьми это будет настолько сильнее. Он просто не мог отпустить этого мальчика. И речь шла даже не о том, чтобы позволить ему — совсем еще юному — идти, куда глаза глядят, нет. Просто перестать опекать. Перестать ловить каждый вздох, считать дыхание, хмуриться при виде выступившей на жаре испарины. Это казалось паранойей, не одному ему казалось, но не помогало ничего. Он пробовал лечить других — увлекало, но стоило тому самому, единственному и неповторимому, пациенту поперхнуться или оступиться, как Лара бросал все и бросался к нему. Анастас не выдержал этого психоза и сбежал на день, вернувшись с каким-то юношей, на шее которого красовались отметины от рабского ошейника, а на спине — от хлыста. Тому было больно, Лара чувствовал, но эта боль меркла по сравнению с привязанностью, которую он испытывал к темноглазому мальчишке, все еще болезненно бледному и выглядящему изможденным до крайности. Наверное, учитель нашел бы логические корни этой привязанности, жалость там, долг, ответственность за спасенную жизнь и душу, но Линн не искал оправданий. Просто какая-то странная сила связала их судьбы, переплела и спаяла, намертво. Поэтому дрожь мальчишки он чувствовал, как свою, поэтому дышал его дыханием. Боль, порождаемая этой странной связью, к юному молчаливому пациенту не имела и вовсе никакого отношения, это была его боль, боль эмпата, что никак не мог пробиться к чувствам самого дорогого для него человека. Мальчишка был закрыт, полностью, наглухо. Гай подозревал было щит высшего уровня, но откуда — на рабе? Да и на обследование мальчик согласился запросто, и, что характерно, ни Гай, ни Стас, ни сам Лара не наши на нем и следа чужой силы. Природный барьер, похоже. Редко, но встречается. Худшее проклятье для эмпата оказаться привязанным к такому человеку. Его проклятье. Его ноша. Лара тяжело вздохнул, когда мальчишка неудачно привстал на стременах и чуть было не выпал из седла, с трудом подавив в себе желание броситься к нему, наплевав на все. Тот не просил о помощи, в конце концов. Да и помогли ему уже: вон, бывший раб быстрее всех оказался рядом и протянул руку, помогая удержаться и поймать равновесие. Этот вообще был странным… Лара отвел взгляд от них, едущих рядом и крепче прижался к широкой спине Гая. Бывший раб — Дайн, кажется — его откровенно пугал. Слишком забитый, слишком угодливый. Слишком влюбленно смотрящий на Анастаса и слишком испуганно — на остальных. Только на мальчика пациента Дайн смотрел с жалостью, к которой иногда почему-то примешивалась толика глубинного, почти животного страха, первобытного какого-то ужаса. Бывший раб звал его «найденышем», тот откликался, поворачивал голову, слушал внимательно, но не говорил, никогда почти не говорил. Приснопамятное: «Где я?» — было и оставалось одной из немногих фраз, что они от него услышали. — Привал, — внезапно скомандовал Анастас, остановился сам и спешился, помог даже бывшему рабу вывалиться из седла, ничего себе не сломав. Столько заботы… Лара скривился, спрыгивая на землю, и с тревогой проследил за таким же прыжком своего пациента. Мальчишка даже не пошатнулся, приземляясь, уверенно и красиво встал на обе ноги, потянулся до хруста в суставах и вопросительно посмотрел на него, целителя. Такие взгляды убеждали в том, что на самом деле все было не настолько плохо, как казалось: были же моменты, когда он понимал своего пациента без слов? — Стас, — он дождался пока маг обернется и уточнил. — Мы надолго? — На ночь, — лаконично ответил тот. Лара скривился снова и проглотил назойливо лезущий на язык комментарий о бывших рабах, которые как были бесполезными вещами, так и остались. Внимательный и насмешливый взгляд мальчишки-пациента заставил его покраснеть от стыда. Не пристало целителю так думать. Особенно ему: полукровке и эмпату, только начинающему свой путь. Но бывший раб вызывал в нем какую-то иррациональную, кажущуюся чуждой, злость. — Эй, пацан! — мальчишка повернулся к позвавшему его Стасу, а Лара снова почувствовал всплеск чистого бешенства. Как! Он! Смеет! — Да? — тихий-тихий голос. Он замер, услышав его. Даже пошевелиться было страшно — это короткое слово было счастьем. Безумным, невозможным счастьем. Но вот Анастас, похоже, его мнения не разделял: — Надо же, не немой. Как тебя зовут-то? Хотелось кричать. Хотелось ударить Стаса, бить по губам, пока те не лопнут, как перезрелые вишни, пока не брызнет, подобно соку ярко-алая кровь. Мир перед глазами помутнел, а ладони уже сжались в кулаки, когда Лара почувствовал прикосновение к собственному плечу. Гай со странно-встревоженным взглядом стоял рядом. Надо бы оправдаться, наверное, но он боялся нарушать эту тишину. Боялся прервать чудо, свершившееся, когда мальчишка заговорил. — Илай, — произнес тот же тихий голос совсем рядом. — Я плохо говорю на вашем языке, прости. Но хорошо понимаю, — тонкие пальцы легли на запястье, и Лара увидел знакомые темно-серые глаза прямо перед собой. — Ты лечил меня, я помню. Спасибо, — закончил мальчишка, Илай, совсем хрипло и закашлялся. — Больно? — Лара вцепился в пациента и коснулся его горла кончиками пальцев. Тот покачал головой и мягко отвел его руку, разворачиваясь к Стасу: — Что ты хотел? — Помоги набрать хвороста, сходи за водой. Первый раз в лесу что ли? Мальчишка — Илай — неопределенно дернул плечом, подхватил котелок и скрылся между деревьями. Возвращения его Лара дожидался с трудом, подмывало сорваться со своего места рядом с Гаем, вскочить и пойти на поиски, подбежать к Анастасу и бессильно стучать кулаками по широкой груди, крича: зачем отпустил, зачем погнал, зачем позволил. Воистину, привязавшиеся целители безумны. Но что ж с этим поделать? Вернулся Илай долгими минутами спустя с охапкой веток и наполненным водой котелком, который он, несмотря на вес, с легкостью тащил одной рукой. Даже пальцы не дрожали. Сложил кострище и, как-то не задумываясь, прищелкнул пальцами, разжигая огонь. По телу прокатилась дрожь от волны прошедшейся по поляне силы. Не темной не светлой — никакой. Гай с интересом покосился на спасенного, Анастас вздернул бровь: — Маг? — мальчишка помотал головой. — А как тогда? — Я не знаю, — он пожал плечами. — Всегда умел. — Учиться тебе надо, — Анастас вздохнул. — Гай, возьмешься? — Посмотрим. Гай встал, оставляя Лару в одиночестве, установил над пляшущим на ветках пламенем котелок и начал всыпать в воду крупу из небольшого мешочка. Разговор увядал, толком не начавшись, и от этого было почти больно. Больнее — только от того, как отодвинулся Илай, когда он попытался было усадить его рядом. Мальчишка избегал Лару, а Лару к нему тянуло, так тянуло, что он сходил с ума, не зная, как начать беседу, как объяснить свою потребность прикасаться, заботиться. Любить. Пристальный взгляд темно-серых глаз заставил вздрогнуть, почти подпрыгнуть на месте. Мальчишка, отчего-то выглядящий в этот миг почти взрослым, почти мужчиной в вечерних длинных тенях, смотрел внимательно и серьезно, задумчиво. — Ларрэ… — протянул он, и Лара вздрогнул от чистоты звука, от такого знакомого и такого непривычного уже произношения. — Я не хочу обидеть тебя, Ларрэ. — Ты никогда меня не обидишь, Илай. Тонкие, бескровные почти губы растянулись в улыбке. Миг прошел, и мальчишка снова отвернулся. Он смотрел на пламя, а пламя танцевало в его глазах, отраженным нездешним светом. Наверное, если бы Лара был в более здравом состоянии рассудка, он задумался бы, как найденный на лесной дороге мальчишка, мальчишка, которого никто не хватился, мальчишка, который стал рабом, может с чистейшим эльфийским произношением выговорить его имя. Наверное, он бы и зажженное пламя припомнил, наверное, он дошел бы до чего-то в своих размышлениях. Но в здравом уме Лара Линн не был. И очень, очень любил людей. Поэтому, ни одна из этих мыслей не посетила его сознания, поэтому он просто сидел и смотрел на отраженные в темной глади чужих глаз языки огня, пока Гай не протянул им по плошке с кашей, пока не упали на бледные щеки длинные ресницы, а дыхание его мальчика-пациента не стало ровным и спокойным. Илай давно уже спал крепким здоровым сном, а Лара все смотрел на догорающий костер и думал, что этот мальчик будет счастлив с ними. Что его не откажутся принять в Орден, что следует переговорить об этом с Анастасом, вот прямо завтра следует, а Гай поддержит эту идею, потому что это Гай, добрый, великодушный и самый лучший старший майстер из всех возможных. На залитой лунным светом поляне он был переполнен надеждами и мечтами, дарующими лишь счастливый покой, а его мальчишка-пациент — Илай — мирно спал рядом, и только ночь знала, что видел он в своих снах. А может, не знала и она, но уж точно не знал сам Лара. Он мог лишь гадать, глядя на это юное, расслабленное во сне лицо, мог лишь пытаться вообразить, что за картины блуждали перед внутренним взором его незадачливого раба-пациента. Наверное, былое. Наверное, видел он — что наяву — дом, где некогда жил, видел мать и отца, иных, близких ему людей. Наверное, видел любимого пса и опушку леса, где ребенком бегал. Ларрэ сочинял историю чужой жизни и почти не мог остановиться, так увлекательно это было — пытаться угадать, где правда. В чем она? В его полусонных фантазиях и в языках пламени юный совсем Илай с по-детски круглым еще лицом оборачивался и звал за собой кого-то, лица не имеющего, бежал с пригорка и смеялся, глядя на рассаженную коленку. В полудреме — чуть более взрослый Илай опасливо поглаживал гриву коня, отчего-то того самого, что Линнэ некогда подарил старший брат, того, что навеки остался в мире эльдар. Линнэ уже почти спал, а костер почти погас, когда в трепещущих на прогоревших бревнах огоньках примерещился ему иная, вовсе необъяснимая картина: в ней юноша с лицом Илая в темных, богатых, шитых серебром и тяжелых даже на вид одеждах, стоял подле каменного алтаря и держал в ладонях еще бьющееся, еще живое сердце. Юноша поднял голову, глаза его блеснули невозможно ярким серебром, сердце ударило в последний раз — и костер погас, а Лара Линн окончательно провалился в сон, в этот раз начисто лишенный сновидений. *** Жизнь развернулась так круто и так неожиданно, что Дайн, право, даже не успевал дивиться происходящему, он словно бы застыл, замерз в каком-то моменте, а происходящее проносилось мимо него, утягивало его с собой, мелькало лубочными картинками из глубокого детства. Сказка, настоящая сказка оживала вокруг раба, а он и не знал, что сказать, что чувствовать, как быть дальше. Маг, и вправду, увел его тогда и не вернул хозяину после, словно раб Дайн имел ценность, словно он был нужным, словно он — был. Дайн пробовал благодарить, но синеглазый маг, майстер Анастас, лишь рукой махнул на его несвязные изречения, да приказал не болтать лишнего. Дайн ждал боли и тяжелого труда, а получил исцеление израненной спины и почти полное безделье. Дни проведенные в Сиале он силился быть полезным, но мог лишь подносить юному целителю-полуэльфу — что за диво! — жидкости в хрустальных, дорогих флаконах и чистые полотенца. Забравший его от хозяина майстер порой будто бы хотел что-то приказать, но косился на товарищей и осекался, а второй майстер раба начисто игнорировал, словно его и не существовало вовсе. «Что ты притащил?» — видел Дайн в приподнятой черной брови, когда тот натыкался на раба взглядом и поворачивался к майстеру Анастасу, но вслух майстер не говорил ничего. — Верхом можешь? — спросил он у раба лишь однажды, перед тем как они покинули Сиал, и Дайн послушно кивнул. Испытывать силу и изощренность наказания, коли сознается он, что в седле в жизни оказываться не случалось, не хотелось. Маги хитры на придумки, а кто может лечить — может и калечить, это раб запомнил накрепко, еще будучи совсем юным. Найденыш на тот же вопрос кивнул тоже, Дайн тогда глянул на него сочувствующе, но после понял — не соврал. В седло мальчишка, которого он помнил полумертвым, карабкался с трудом, старшему майстеру пришлось даже помогать, но уже верховым освоился, выровнялся, хоть и поглядывал на сбрую с опаской даже большей, чем сам Дайн. Словно бы были они одним человеком, разделенным надвое, одному из которых достались знания, а второму — умения. Два раба, может, оттого и рассудила так Хозяйка Судеб с попустительства Хозяина Дорог. Дайн помолился про себя Лару, отправляясь в путь, но укорять магов за отсутствие молитв не стал. Кто он — и кто они. Раб Дайн не умел укорять, теперь думалось — еще не научился. Мысли эти потрясали его до глубины души, и он сжимал пальцы на луке седла крепко-крепко, до боли, чтобы отрезвить себя, чтобы напомнить, кто он и что он. Верилось все равно в лучшее. Может, и услышали его Светлые Боги, может, и увидели. А может — и нет, и в том он убедился наутро после первого же привала, когда, проснувшись, ощутил лишь боль и ничего кроме боли. Бедра сводило судорогами, покалывало иголочками и прошивало словно бы раскаленными спицами, а штаны грубого сукна прилипли к коже намертво. Дайн надеялся, никто не заметит, терпеть он умел хорошо, но полуэльф скривился раз, второй, третий, а после устало подозвал майстера Анастаса и потребовал: — Стас, скажи ему сесть уже и раздеться, это невозможно же! — и Дайн совершенно точно знал, кого имеет в виду юный целитель под безличным «ему». Не просто целитель даже, но эмпат, тот, что чувствует чужую боль. Видно, отвернулись Боги от раба по имени Дайн. Он сел раньше, чем ему успели приказать и послушно стал расшнуровывать штаны. Ткань отходила от кожи с влажными всхлипами, и раб неслышно всхлипывал вместе с ней, жмурясь и стараясь не глядеть на собственные пятнистые, покрытые влажными мозолями и синяками, истерзанные бедра. Рядом кто-то присвистнул — старший майстер? — кто-то устало вздохнул, а кто-то прошипел нечто мелодичное, но неразборчивое и непонятное совершенно. Холодные пальцы коснулись его запястья, и Дайн вздрогнул, поднял голову, встречая изучающий взгляд спокойных темно-серых глаз, и торопливо опустил снова, прежде чем успел осознать, что это найденыш, такой же раб, как и он сам, и что ему смотреть в глаза, должно быть, позволено. Он поднял голову снова, но найденыш уже вернулся на свое место у кострища, а рядом был лишь склонившийся с озабоченным, казалось, лицом целитель-полуэльф. Окатило теплой волной — и боль отступила, сменяясь легкой щекоткой и ощущением почти полета, что бывает, когда скидываешь с себя тяжкий груз и делаешь первый шаг без оного. — Благодарю, господин, — выдохнул Дайн в приливе чувств, целитель дернул уголком губ в подобии улыбки и коротко кивнул, уже не глядя на него, уже оборачиваясь на сидящего у кострища с пиалой в руках найденыша. Целитель всегда смотрел на найденыша, только на найденыша, это Дайн заметил еще в самый первый день пребывания своего среди магов. Тогда, правда, думалось, это оттого, что мальчишка болен, но болезнь отступала дальше и дальше, и Мирэ, Госпожа Великая, убрала уже от него свою длань явно и зримо, а целитель продолжал смотреть, продолжать ходить след в след, словно привязанный. Были бы это не маги, не майстера Ордена Света, Дайн бы сплюнул украдкой, да сотворил отвращающий зло знак, прозревая в майстере-полуэльфе и юном найденыше-рабе мужеложцев, но разве дозволено думать так о служителях Великого Ордена? Дайн и не думал, но смотрел целитель все равно только на найденыша с болезненной щенячьей привязанностью, а тот вроде и замечал, а вроде бы и нет. Дайн порой ловил задумчивый и холодный взгляд темно-серых глаз на юном майстере, но найденыш отводил его с равнодушной легкостью. Дурной бы вышел раб. Дурной. — Тебе не больно? — наконец спросил этого дурного раба целитель, который словно бы смущался с тем рабом заговорить. Найденыш помотал головой и приложился к пиале снова, разглядывая прогоревшие дрова, будто пепел и головешки показывали ему нечто незримое для прочих. Предыдущий хозяин Дайна за такое пренебрежение бы сперва вытянул по спине, а после — как следует высек, чтобы наука прижилась, а вот целитель лишь повел пальцами в воздухе, потянувшись к найденышу, но отдернул руку и жалобно почти оглянулся на старших майстеров. Те вздохнули, на диво синхронно, коротко переглянулись. Старший прикрыл глаза, словно бы раздумывая, а вот майстер Анастас шагнул вперед, упрямо тряхнув головой: — Эй! — найденыш поднял голову, глядя на майстера спокойно, словно страх был ему неведом, словно рабской серьги в ухе не было, когда Дайн нашел его на обочине той лесной тропы. — Илай, или как там тебя, раздевайся. — Мне не больно, — откликнулся найденыш, как будто не расслышав приказа в этих словах. — Я здоров. — Прекрасно, — процедил в ответ маг, подошел совсем вплотную и отобрал пиалу с остатками отвара. — Вот и позволь Ларе в этом убедиться, и поедем уже дальше. — Но мне не больно, — повторил найденыш. Синие глаза майстера полыхнули яростью, Дайн увидел, как взлетела свободная рука, и зажмурился, ожидая звука удара, но услышал лишь шорох шагов и тихое: — Стас, — металла в котором было много больше, чем обычно. Раб осторожно приоткрыл один глаз, старший майстер стоял теперь рядом с целителем, глядя на майстера Анастаса строго и неодобрительно. Тот быстро облизнул губы и опустил руку, тогда старший майстер перевел взгляд на найденыша, чуть склоняя голову набок. — Илай. Ты снимаешь штаны, Лара проверяет, что ты не пострадал, мы едем дальше. Дайн — со мной или со Стасом, коль непривычен к верховой езде. Ты — сейчас увидим, — найденыш открыл было рот, но маг поднял руку и поджал губы, прерывая любые возражения. — Не обсуждается. Темно-серые глаза на миг блеснули чем-то, чему раб по имени Дайн не знал названия: не ярость, не злость, не упрямство, такое опасное в их положении, — но спорить найденыш более не стал. Послушно поднялся и потянулся к завязкам штанов, распуская их и обнажая бледные, с проступающими контурами мышц (Дайн помнил его куда как более тощим и жалким) бедра с идеально ровной — ни следа кровоподтеков или мозолей — кожей. Старший майстер кивнул, взгляд его не потеплел ни на унцию, но стал, казалось бы, спокойней. — Лара? — Да, — целитель сглотнул и быстро кивнул. — Да, Гай, прости, я просто… — Все хорошо, — откликнулся старший майстер, Гай, столь же ровно и равнодушно. — Собирайтесь, поехали. Майстер отвернулся и пошел к своим седельным сумкам, а Дайн, не имеющий ни своей сумки, ни своих вещей, ибо не пристало рабу иметь хоть что-то, остался на месте, глядя, как он уходит, как провожает его взглядом зло сощуренных глаз найденыш-раб, не знающий свое место. Дайн не мог научить его — не то время, не та жизнь. Дайн мог лишь за него молиться. *** Под копытами стелилась дорога, а Илай понятия не имел, куда они едут, зачем, да и безразлично ему это было, говоря откровенно. Он хотел домой. И не хотел, одновременно. Приключение было забавным, безопасным даже, отчасти. Тройка светлых, раб без имени и принц без королевства — когда-то, много-много лет тому назад, совсем в детстве, нечто похожее рассказывали ему нянюшка и мама (теперь он помнил) по очереди и на два голоса. Герои их истории тоже куда-то ехали, с кем-то сражались, влюблялись, побеждали. Их носили на плечах спасенные жители городов и сел, они жили, по-настоящему жили, и маленький еще принц, которого тогда звали совсем по-другому, тоже хотел так. Мечтал об этом, молил Стихии — и вот Стихии вняли его мольбам. А что принц успел вырасти и перестать мечтать как-то не учли, ну так, на то они и Стихии — что им эти годы. Песчинка в безбрежном море. Илай, Илай… это сорвалось тогда с губ само по себе, просто сочетание звуков, почти не имеющее смысла ни в языке людей, ни в высокой речи, едва напоминающее имя мертвого-живого принца, вернее его кусок, еще вернее — разномастные части, как и то, что осталось от самого принца теперь. Тьма продолжала приходить по ночам, продолжала смыкаться вокруг сердца ледяным обручем, давить и выстужать, словно угрожая чем-то, что хуже смерти, что больше, чем смерть, но он даже не знал — что это. Не помнил. Он многое не помнил и многое вспоминал, но все это словно происходило не с ним, словно рассматривал он чужую жизнь, иную жизнь, подобно набору движущихся картинок. Люди в них говорили, он мог вспомнить, как грело солнце и ощущался ветерок тогда в волосах, мог вспомнить голоса и прикосновения, он многое мог вспомнить, но это не принадлежало ему, нет, не всецело. Как будто — это был не он. Как будто — не совсем он. Он помнил Тьму. Самое яркое из воспоминаний, первое из воспоминаний: Тьма — и звездное небо над головой, Тьма — и серебряный свет. Холод, пронизывающий, обращающий в лед, потому что ничто кроме Льда и Тьмы не вправе существовать в этом мире, в этом уголке междумирья, что Тьме и принадлежит. Тьме и ее детям, таким, как он сам. Конь забрал правее, Илай натянул повод, неумело дергая, и тот всхрапнул, недовольно покосился на всадника. Не тот мир, эх, не тот. Здесь не призвать жеребца из чистой стихии, что не узде подчиняется — мысли. Здесь не скакать по равнинам и холмам, растягивая путь в бесконечность, не объединить податливую реальность в петлю, дабы успеть к ужину. Ничего нельзя, никак нельзя. Первые недели он с трудом вспоминал уроки и рассказы о людях, накрепко в памяти отложилось лишь предубеждение их к Тьме, что всегда вызывало в юном еще принце острое непонимание. Десяток лет назад тот принц мечтал шагнуть в этот мир и показать человечкам величие истинной стихии смерти, а мастер Льон безудержно смеялся над этими желаниями и требовал лишь, чтобы юный ученик оным величием для начала овладел. Сейчас — в наличии было и величие, и мир. Не доставало лишь желания: доказывать и побеждать, бороться и влюбляться. Апатия мира Льда и Тьмы, выстужающий и вездесущий холод отпускали свою жертву с трудом, оседая в глубинах души темным знанием, колким равнодушием. Илай болезненно хотел хотеть. Не удавалось. Он тряхнул головой, ударил коня пятками, слегка ускоряя шаг, и огляделся по сторонам, силясь прогнать болезненное оцепенение, расходящееся по телу словно бы налетом инея изнутри. Бывший раб ехал поодаль, вцепившись в пояс одного из светлых, Анастаса, дрожал и угодливо улыбался всем, кто на него смотрел, с кем встречался взглядом. Отвращение при одном взгляде накатывало столь остро, что Илай едва мог скрывать его, едва удерживал дрожащие пальцы, силящиеся сложить знак, призвать щепоть силы и избавиться от мерзкой крысы навсегда. Помогало присутствие Ларрэ, отвратительно доброго и переполненного любовью ко всему. Ларрэ раба жалел, пытался жалеть, и Илай старался понять это чувство — не получалось. Зато сдерживать силу эта чужая жалость, пусть и наносная, неискренняя, и светлая, настоящая уже улыбка, обращенная к нему самому, помогали. Илай полуэльфу за это был благодарен. За это — и только. Если б в сказках, которые он слушал, рассказывали про отвратительную близость смертных, отсутствие удобств и необходимость бесцельно тащиться незнамо куда на протяжении недель — принц о подвигах бы и не мечтал никогда. Увы, эту часть истории безжалостно опускали. А его вот история, похоже, опускала часть с приключениями — не считать же за таковые недолгое бессознательное рабство и попытку убийства. За последнюю Анастаса он почти уважал. Единственного из всех. Вообще, странными они были, эти светлые. Недостаточно светлыми, что ли. Гай — старший — Тьма в нем, вокруг него, укрытая мерцающими белыми щитами, была столь плотной, что иногда Илая тянуло подойти и поговорить откровенно. А потом мужчина выдавал высший светлый аркан, и желание проходило, но недоумение оставалось. Будучи таким — как? И зачем, главное, зачем собственную суть насиловать в угоду не пойми чему? Анастас весь был в Тьме тоже, меньше, чем у старшего товарища, но ощутимо все равно, так ощутимо. Темные змейки свивались и скользили по светлой еще ауре, оплетая ее медленно, нежно и осторожно. Только Ларрэ был светлым окончательно и бесповоротно, невинным и влюбленным в мир. Впрочем, именно его ярость несла в себе больше всего чистой силы, аж облизываться хотелось, убегать и прятаться, чтобы довести целителя до совсем белого каления, а потом возвращаться и вбирать всю эту Тьму, наносную, внешнюю, в себя. Странные люди, странный полуэльф, отвратительный раб. Потрясающая компания, право же, им уготована дорога в легенду. Илай огляделся снова, споткнулся взглядом о Гая и отвел глаза, сдерживая резкую, прорывающуюся даже сквозь холодное оцепенение, вспышку ярости. Тот, кто посмел ему приказывать. Тот, кто посмел. Принц из воспоминаний разобрал бы его на части на алтаре, пока иные мастера помогали бы удержать мага на месте, но принц был слаб, а Илай — не был. Илай мог справиться со всем сам, мог обойтись и без алтаря, но — а что дальше? Что — после? Убьет он этого человечка, удовлетворит пылающую змею в груди, и — что? Будет бежать от них, прочих в одиночестве по дорогам чужого мира? Убьет и прочих, и так пока в мире человеков не закончатся человечки? Дурость. Мир Льда и Тьмы бился словно бы под рукой, но проход в него открыть Илай не мог, и нельзя сказать, что недостаточно старался. — Привал! — крикнул тот самый Гай, Илай прикусил губу и не без труда заставил коня остановиться. Накинуть бы пару арканов на подчинение, но разве светлые не почуют Тьму так близко? А на серой силе творить такое он не умел. Он вообще немногое умел на серой силе, никогда и в голову не приходило учиться. Только самое основное, только то, что дети осознавали еще до пробуждения Стихии. Казалось бы, и то неплохо, но оказалось — нет. Того, что он знал, было недостаточно совершенно, а привычка к этому, сродство — лишь сделало хуже. Не игрался бы принц с этими фокусами с детства, разве разжег бы он тот костер, не задумываясь, рефлекторно? Учился бы принц серой магии, разве не мог бы он демонстрировать свое мастерство и отбить у клятых светлых желание учить его арканам, каждый из которых он мог повторить во Тьме, но ни один — применить правильно в Свете. А те хотели, надеялись, ждали прорыва. Илай ждал тоже. Когда они поймут. Ждал с ужасом и надеждой. Ужасом, потому что, что он сможет противопоставить им, здесь и такой? Надеждой, потому что может быть — только может быть — человечки попытаются его убить, а не сковать, и тогда (это он помнил дивно хорошо) всю свою силу он получит сторицей. Но — до них не доходило. — Символ Пламени, — гордо почти объявил Анастас, едва они покончили с более чем скромным ужином, запив его отваром из трав, отвратительно горчащих на языке. — В начале тебе, конечно, придется его на чем-нибудь чертить, но со временем ты сможешь делать это силой, а еще позже — лишь в собственном сознании, ученик. Илай едва не рассмеялся в голос, и покорно кивнул, сдерживая этот рвущийся наружу хохот. Знак Огня был чем-то из столь далекого прошлого, что даже те, кто вдвое моложе, бросили бы его, не задумываясь лишний раз. Чертить, конечно же. Клятые человечки. Ларрэ протянул ему какую-то кривую ветку, Илай принял, благодарно улыбнувшись, и послушно набросал на земле остов Знака. Анастас подошел посмотреть, нахмурился, забрал веточку и стал исправлять. Стихии Великие, за что? Потом нахмурился снова и стал стирать свои же исправления, осознав, что поменял полярность нейтрального знака на Свет, который его ученику упорно «не давался». — Попробуй, — великодушно предложил он, наконец удовлетворившись результатом. Илай попробовал. Контуры начертанного Знака зашлись языками пламени, оторвались от земли и зависли в воздухе, лениво вращаясь. — Хорошие инстинкты, — похвалил Анастас, неожиданно тепло улыбаясь, а Илай вздрогнул, осознавая, что это часть, ему вроде как «не объясняли», и оборвал поток текущей в Знак силы. Пламя зашипело и погасло, создавая иллюзию, что сотворивший это маг отвлекся или исчерпал резерв, но Анастас — все равно — улыбнулся снова и даже одобрительно похлопал по плечу. Илай мог чувствовать каждую искорку оставшейся там светлой силы, но — гордыня человеческого мага имела превосходный вкус, и это был пир совершенно иного свойства, нежели их жалкое подобие ужина. Ларрэ, убедившийся, что с уроком покончено, потянулся было к нему, но Илай ускользнул, прихватив с собой все плошки и проигнорировав явно собравшегося мыть посуду раба. Диагностика в исполнении светлого целителя оставалась злом почти неизбежным, но откладываемым, и Илай — видят Боги и Стихии — оттягивал эту изощренную пытку, как мог. Журчащий ручеек знать не знал о его бедах. Вода была столь кристально-чистой, что при взгляде на нее, на каменистое дно сквозь нее, вспоминались иные воды иного мира, и Илай дрейфовал в этом журчании, в ощущении обтекающего ладони потока, в первых рассеянных лучах лунного света, пока не ощутил приближение давящей Тьмы в окружении светлых, невероятно мощных щитов. Шагов Гая он не слышал, только чувствовал силу. Человек опустился на землю рядом, взял плошку из тех, что он еще не успел отмыть и невозмутимо опустил ее в воду, словно бы просто пришел помочь, словно бы ничего не хотел, но Тьма за щитами шла рябью, волновалась, а по небу растекалось марципановым привкусом чужое любопытство. — Кто тебя учил? — наконец спросил он, когда в руках оставалось лишь по самой последней плошке, а прочие, уже вымытые, лежали в стороне на разложенной тряпице, и Илай едва не вздрогнул, вдруг осознавая, что успел расслабиться и уплыть снова в этой тишине, нарушаемой лишь мерным журчанием воды. — Никто. Я… — Ты лжешь, — Илай повернулся к нему, наверное, слишком быстро, но человек продолжал расслабленно сидеть на земле и смотреть на него с ленивым, спокойным интересом. — Я это знаю, и ты знаешь. Ты не хочешь говорить — я не буду спрашивать, в моей жизни довольно беспокойств и без чужих тайн, парень, — он усмехнулся, сполоснул плошку и убрал ее к прочим, зачесал назад волосы ленивым жестом правой руки, а сила сгустилась и колыхнулась вокруг. — Но есть законы, пусть и негласные, и они говорят, что рабом нельзя купить и продать того, в ком проснулась сила. В тебе она есть, ты владеешь ей, и ты был в клетке. Илай медленно кивнул, тоже заканчивая с посудой, вытер руки углом тряпки и лишь после снова повернулся к человеческому магу. — Они не знали, кто я. Если ты спросишь раба… — Я спросил, — перебил его человек, и ярость снова полыхнула в душе горячей волной. — Его рассказ не отвечает на вопросы, но порождает новые, найденыш. — Меня зовут Илай, — процедил Илай сквозь зубы, а человек рассмеялся. — Меня зовут Гай, Илай, — человек легко поднялся, склонился за тряпицей с плошками, завернул их, взял, распрямился снова и вдруг протянул ему руку. Илай ухватился за протянутую ладонь скорее бездумно, но Гай неожиданно легко вздернул его на ноги. — И я больше не буду спрашивать. Он улыбнулся, прежде чем развернуться и пойти к их стоянке, а Илай улыбнулся в ответ, медленно кивнул и побрел следом за странным человеческим магом. Если не лгать самому себе, Илай все еще хотел сжать его сердце в ладонях. Даже теперь. Но, возможно, чуть меньше, чем раньше.