Баллада о борьбе

Вихрь, напоминающий взвившуюся пыль, кружился на поляне, исчезал и проявлялся снова. Илай отшатнулся от него, неожиданно возникшего едва ль не в метре, выругался и крепче сжал пальцы на рукояти короткого кинжала. — Гони ее на меня, — крикнул Гай издали, и Илай выругался снова, на миг прикрывая глаза, успокаиваясь. Клятые земли, клятые люди, клятые Орденцы, от которых они прятались, и клятая нежить, охота на которую приносила пригоршню медяков, ужин и ночлег. Видел бы его сейчас учитель принца из снов, что сказал бы? Вихрь остановился, исчез. Проявился снова чуть поодаль, рассыпался мелкой взвесью, зависшей на миг над землей, прежде чем собраться в женскую фигуру. Она была обнажена, но серые частицы кружились вокруг подобием не то плаща, не то савана. Илай выругался в третий и последний раз и спустил с пальцев черную птицу, что полетела к стоящей мавке, а та, будто разумная, искривила губы в безумной улыбке и снова закружилась по поляне вихрем пыли. Птица бестолково очертила круг и осыпалась черными искрами. Хорошо. Проклятье, хорошо! Не птицы тлена, не прах и не боль. Что остается? Пальцы чесались выжечь траву перед собой и погрузиться в расчеты и чертежи, но сие не приближало ни ужин, ни победу, так что эти мысли Илай от себя гнал. Ха. Выжечь? Темное пламя стекло с пальцев и упало на землю, побежало вперед, не касаясь травы, бесплотное и эфемерное в солнечном свете. У людей говорили, темные днем бессильны. Сюда бы этих людей. Вихрь дрогнул, едва серые языки приблизились к нему, заскользил в сторону, пытаясь обогнать растекающуюся по земле Тьму. Илай сощурился, шевельнул пальцами, заставляя пламя обойти мавку слева, и та — послушно — развернулась, двигаясь в сторону раскидистого дуба, под которым словно бы расслабленно, прислонившись к стволу стоял Гай. Вихрь остановился, казалось, сомневаясь, колеблясь. Илай добавил силы, пламя побежало по траве быстрее, обходя мавку со всех сторон уже, начиная смыкаться, и та ринулась вперед. Ровно туда, где ее ждали. Огненная клетка полыхнула нестерпимо ярко, Илай зажмурился, закрываясь щитами, а темное пламя отпрянуло, будто живое и разумное тоже. Когда он открыл глаза, вихрь, снова обратившийся женщиной, метался по темнице, не касаясь полупрозрачных, искрящихся прутьев, а над ладонью Гая формировалась, строилась печать Света. Упыря можно было бы и мечом, это Илай уже знал, но не мавку, суть которой сила, но не сродство этой силы с плотью. Печать вспыхнула, поднимаясь над ладонью, и ударила мавке прямо в грудь, охватила ее слепящим коконом, засияла на миг, словно солнце и исчезла. Вместе с клеткой и вместе с мавкой. Илай выдохнул и загасил темное пламя, втайне гордясь, что не единой травинки не повредил. Контролировать силу удавалось все лучше, мастер Льон похвалил бы, наверное. Если бы видел. Если бы был здесь. Но его не было, а что могли сказать ему светлые, не знающие ни самой грани и сути его силы, ни ее пределов, ни пределов его мастерства? Все же. Нетронутая пламенем, все еще зеленая и полная сил трава шуршала под подошвами сапог, приминалась и одуряюще пахла весной. Илай улыбнулся украдкой, наклонился, сорвал травинку и пошел дальше, задумчиво перекатывая ее меж пальцев, оставляя на коже зеленоватые разводы ее — травинки — крови. Клетка и печать тоже не оставили на траве ни следа, осознал он, подойдя ближе, и в груди полыхнуло завистью. Он бы не удержал, не смог так филигранно и с такой мощью. Стихии, как он только делает это, этот человек? Сколько он учился? Десять лет? Двадцать? Да, Стихии и Боги, тридцать от силы! И — вот так. Илай тоже так хотел. На той самой непострадавшей траве лежала полусгнившая тряпица да маленький, явно принадлежавший не взрослому череп — все что осталось от мавки. Илай пошевелил их носком сапога, поморщился и бросил вниз каплю силы, заставляя останки рассыпаться прахом. Прижатая черепом трава упруго распрямилась, едва ушел вес, и серая пыль взвихрилась на миг, а после осела. Будто и не было ничего. Когда он поднял голову, Гай улыбался, глядя на него. Как-то так улыбался, что в памяти всплывали картины из своего-чужого прошлого, где мастер Льон улыбался вот точно так же, а потом ерошил принцу волосы, подкатывал рукава и объяснял что-то новое, что-то, кажущееся невероятным вовсе. Воспоминание оказалось таким ярким, что он едва сдержал желание потрясти головой, чтобы избавиться от накладывающихся друг на друга и словно бы перемешивающихся образов. — Закончил? — спросил Гай, понятия не имевший, что происходит в его сознании, и улыбнулся шире на кивок. — Пойдем тогда, Лара и Стас заждались, я полагаю. — Думаешь, скучно им на огороде? — притворно невинно вопросил Илай, возвращая магу кинжал, и услышал в ответ искренний смех. Отсмеявшись, Гай хлопнул его по плечу и зашагал в сторону деревни, а Илай следовал за ним и силился понять: плакать или смеяться. Не в первый раз он об этом раздумывал, ой, не в первый, но не мог найти ответа, как ни старался. Он ждал смерти, окончательной и истинной, и в Вешне ждал, и после нее в лесу, и весь первый месяц, когда они бродили по лесам и мелким поселкам, перебиваясь запасами из светлых сторожек, на вылазки в которые Гай ходил непременно один. Будто они могли бы выжить без него, если что. Будто в одиночку ему было бы проще справиться с другими светлыми, если что. Все ложь, все неправильно до крайности, но Гай все равно ходил один, а однажды вернулся с пустыми руками и долго сидел, привалившись к стволу дерева и глядя в небо, ничего не говоря и не объясняя. Вкуса смерти от него или хотя бы фона использованной светлой силы Илай в тот раз не ощутил, но больше они к сторожкам не приближались. Что-то оставалось из позаимствованного прежде: и серебро, и провиант — но они подходили к концу, а смерть все не находила ни Илая, ни их всех, а зима, мягкая и почти не морозная, заканчивалась. В первый месяц весны они вышли к какому-то селу, где староста с сомнением смерил взглядом их ободранную одежду, несмотря на сигну Ордена, что Гай рискнул вновь надеть, но гнать не стал. Сказал лишь, мол, твари шалят близ погоста. Мол, не посмотрите, господа маги? Они посмотрели. Как говорят, голодный упырь может составить настоящую проблему для неподготовленного мага, но коли магов четверо, и они голодны сильнее, чем упырь, то сие утверждение, как узнал Илай, можно смело подвергать сомнению. Упыря в деревню они принесли по частям, что осталось, и, слава Стихиям, что не обглоданного. Было что-то во взгляде Ларрэ такое, нездорово-задумчивое. Илай и сам не отставал. Староста отреагировал, на взгляд Илая, неожиданно, а судя по поведению Гая — предсказуемо. Достались им и мягкая постель, и горячий ужин. Даже горсть медяков досталась, хоть Гай и обменял ее там же на несколько смен свежего белья да припасы. Но это открыло новые горизонты, если не для старшего из магов, то для них, остальных. Следующую деревню с тварями они искали уже намеренно. И следующую. И следующую. Избегать внимания Ордена оказалось на удивление просто: достаточно избегать больших сел и поселений и не забывать отслеживать применения светлой силы. С последним было проще всего — жар Света Илай чувствовал безошибочно, даже на отдалении. Не нестерпимый, не обжигающий, но чувствовал же, и этого хватало. С разъездами воинов вот выходило сложнее, но те, как правило, были верховыми, не одиночками, так что они успевали спрятаться, а то и просто уйти на иную тропу. Прикидываться случайными путниками пока не приходилось, но Илай смотрел на других встречных и понимал, что и не вышло бы. Случайные путники не носили меч, не держали спину так прямо, не смотрели почти в глаза. Человечки. На третьей или четвертой деревне они разделились в первый раз, и Илай едва не убил Гая со Стасом, как только те вернулись. Спасла магов замаранная одежда, щедро источавшая аромат мертвечины, да болящая после чистки стойла спина самого Илая. Больше он в деревне не оставался ни разу. Не остался и на этот, хотя, если судить беспристрастно, Стас с мавкой скорее всего оказался бы полезнее него. Но огород? Фу. Идущий впереди маг в очередной раз дернул правой ладонью, словно ныло запястье или пытался что-то стряхнуть. Илай нахмурился, выпадая из плена своих раздумий-воспоминаний, прилип взглядом к чужим, привычно скованным перчатками пальцам. Гай потирал их, будто в задумчивости. Вернее: сперва встряхивал кистью, потом, следующие несколько шагов проходил спокойно и расслабленно, потом начинал тереть пальцы друг об друга, а после — снова встряхивал кистью и все повторялось. Он и раньше так делал? Илай никогда не замечал, но, а что, если да? А если да, то почему? Он предположил бы старость или болезнь, но Ларрэ не обращал на старшего из магов ни малейшего внимания, что, с учетом страсти целителя к исцелению, как правильно означало отвратительное (совершенное) здоровье субъекта. В следующий раз Илай поймал его за ту самую руку на середине движения, поморщился от обжигающего осадка использованной недавно силы, с нажимом провел пальцами по ладони к запястью, не ощущая никакой неправильности, надавил, но сквозь толстую кожу не почувствовал даже биения чужого сердца. — Больно? — спросил он, раздумывая, не попросить ли Гая снять перчатки. Тот пожал плечами, вздохнул: — Колется, — Илай поднял голову, и маг криво улыбнулся. — Сложно объяснить, словно онемение проходит. Скоро пройдет совсем, забудь об этом. Нет, он не собирался забывать. — Первый раз? — Илай не отпускал чужую ладонь, но Гай и не пытался ее отнять, словно смирившись с его интересом. Хотя, после Ларрэ, разве ж это страшно? — Или уже случалось? — Случалось, — Гай снова вздохнул, задумчиво прикрыл на миг глаза. — Нет, не вспомню, когда началось. Это не что-то новое, Илай. Пройдет, не думай. Илай упрямо мотнул головой и подцепил пальцем кожу: — Сними? — Зачем? Он зло сощурился, маг насмешливо вскинул брови. Человек. Невозможно дерзкий и невозможно мастер. Зависть и странное, нелогичное уважение сплелись и выплеснулись волной, крошевом силы, потекли по пальцам, и Гай вдруг вздрогнул, нахмурился. — Что ты сделал? — требовательный тон совершенно не вязался с растерянным каким-то взглядом. — Можешь снова? Илай послушно плеснул силой, а Гай облизал губы и вдруг блаженно улыбнулся. — Что? — Спасибо, — он осторожно разжал его хватку левой рукой, поднял правую и сжал пальцы в кулак. — Это действительно помогло. Тьма может исцелять? — Все стихии способны исцелять, равно как и все они способны убивать, — заученно пробормотал Илай, а потом тряхнул головой, моргнул и дернул развернувшегося уже снова к деревне мага за рукав. — Не заговаривай мне зубы. В смысле — «помогло»? В этот раз моргал Гай. — Что ты сделал? — еще раз спросил он, но куда как менее требовательно, скорее с недоуменным любопытством. — Ничего, — Илай нахмурился и попытался вспомнить, но ничего не выходило, потому что он ничего и не делал. — Это просто сила. Я… — ударило вдруг, словно камнем по голове. — Это Свет, — Гай смотрел непонимающе, а он знал, что улыбается, как дурак, но, проклятье, он же столько думал об этом, столько гадал «как», а в этот раз и в голову не пришло. — В смысле не я, просто… А, проклятье! — Ты хочешь сказать, что Свет исцелил меня, когда ты выпустил Тьму? — прозвучало с неподобающим для светлого сомнением, и это Гай еще правду не знал. Илай фыркнул. — Боги и Стихии, нет, конечно, — он снова фыркнул и пожал плечами. — Свет тебя колет. Идем, — он пошел вперед и за тот же рукав дернул Гая за собой. — Я давно хотел спросить, просто, к слову никогда не приходилось, отчего ты используешь силу Света, не Тьмы? — Я — Светлый. Прозвучало не вопросом, утверждением, но Илай все равно фыркнул опять и мотнул головой отрицательно, походя срывая с одного из деревьев завлекательно свисающий листок. — Нет, не светлый, — он улыбнулся, искоса глядя на нахмурившегося, но все еще шагающего рядом мага. — Поверь, — Илай запрокинул голову и сощурился от яркого невозможно солнца, — мне надо больше времени, чтобы разглядеть твое лицо, чем чтобы разглядеть твою суть. Если там и был Свет когда-то, те времена давно прошли. — А какой тогда? — голос Гая не дрожал, но стал странно злым. На кого он злился только? На силу? На Стихии? На него? На себя? — Серый? Полосатый, что дворовый кот? Звучало так, словно он действительно не знал. Илай вздохнул, улыбнувшись почти печально, и сдул листок с ладони, добавляя искру упомянутой серой, ничем не окрашенной силы, и тот закружился, поднимаясь в небеса, но не падая вниз. Он действительно не знал. По правде говоря, Илай не помнил, как о подобном сообщали принцу из его снов. — Гай, — позвал он, когда околица деревеньки уже виднелась, и от Анастаса с Ларрэ их отделяли едва ли минуты ходьбы. Маг обернулся, и он печально улыбнулся снова, склоняя голову набок и почти сожалея о собственный словах. — Я не вижу в тебе ничего, кроме Тьмы. — Но Свет мне послушен, — упрямо возразил Гай, и Илай пожал плечами. — Да, — откликнулся он. — Меня это тоже изумляет. Человеческий маг окинул его тяжелым взглядом, а потом медленно, демонстративно поднял руку, вокруг которой формировался каскад щитов, ослепительно светлых, обжигающе светлых щитов. Те полыхнули на солнце, ярче чем солнце, и растворились в воздухе, становясь незримыми, закрывая своим светом ту непроглядную Тьму, что видел под ними Илай. Гай хмыкнул, поджал губы и пошел к деревеньке, Илай побрел следом, отставая на полшага, глядя на расслабленную, покачивающуюся в такт ходьбы ладонь. Потом большой палец провел по прочим в первый раз. Потом во второй. Илай не стал дожидаться третьего. Он, не глядя и не останавливаясь, поймал чужое запястье и выплеснул наружу малую толику не оформленной ни в какие арканы силы. Темной, темной силы. Гай ничего не сказал, продолжил идти, но его пальцы дрогнули, а плечи на миг закаменели. Кистью он так и не встряхнул. *** Если и была грань, могущая отвратить Лару Линна от его всеобъемлющей и неизбывной любви к людям, то эта практика, обратившаяся дорогой бесконечной и тайной, пролегала к ней опасно близко. Он ощущал себя уставшим и полуголодным — все время. Он спал вполглаза и вздрагивал от арканов Света. Он исцелял за благодарности и жалкие медяки, а после шел работать в огородах и со зверьем. И, да, зверье он исцелял тоже. Что за жалкая судьба для сына его рода? Лара одергивал себя на этих мыслях, ибо судьба сия, сей путь были призваны спасти много больше жизней и много больше Света, нежели предыдущие. Ведь деревенский люд болел, как не болел городской, а в эти позабытые Богами края не доезжали Орденские маги. Здесь шастала нежить: Лара успел поучаствовать в уничтожении нескольких тварей прежде, чем Гай впервые оставил его и Илая в деревне, а после оставлять стали их с Анастасом, но Лара же видел, какими они возвращались, ощущал коснувшееся их дыхание немертвого и неживого, понимал — не волки. И у этих людей не было никого, кроме них, кто мог бы помочь, мог бы спасти. Это было благое дело, иными словами. Угодное Богам. Но — как же он устал. Казалось, прочие устали тоже. Анастас все реже улыбался и отвечал односложно, Илай грезил с открытыми глазами на ходу, почти беспрестанно играя с темными арканами, творя каркасы и развеивая, либо с лепестком густо черного пламени — словно ожившей и пляшущей Тьмы — меж пальцев, а Гай… Гай молчал. Он словно бы осунулся и помрачнел, погруженный в собственные мысли и едва ли обращающий на них внимание. Нет, он по-прежнему вел их за собой, выбирал деревни, которых не было на картах, которые Лара не нашел бы ни в жизнь, по-прежнему ходил с Илаем — а изредка со Стасом — на тварей и обезумевших зверей, но и вспомнить не получалось, когда Гай в последний раз смеялся. Выходило — изрядно давно. Это Лару расстраивало тоже. Путь не заканчивался, впрочем. Иногда он смотрел на зеленеющие деревья, на яркое, летнее уже солнце и думал, что это лишь начало. Судьба и ее Владычица не одарили Лару Линна даром предвидения, но отчего-то в этом он был уверен свято. Лишь начало, лишь первые неуверенные шажки, что шаги младенца, а после будет путь, а еще после — финал его. Непременно героический и счастливый. На спасение мира Лара Линн не замахивался, но вот спасти людей, осчастливить их и привести к Свету, хотя бы не десяток, а сотню — а то и тысячу — вот это было бы хорошо. А главное, возможно. Вполне возможно. Грезы эти владели его умом, но не всецело. Лара продолжал говорить, пытаясь подбодрить друзей, исцелять, силясь исправить хоть что-то хоть для кого-то. Учился даже находить общий язык с деревенской ребятней, что было неизъяснимо сложно, и с взрослыми уже, если не старыми, крестьянами, что было еще сложнее. Но смазывалось, стиралось — не морщился он больше от запахов и от грязной, испорченной специфическим говорком речи. Привыкал. Лара и прежде спокойнее относился к сельским, чем тот же Стас, от которого презрением веяло густо и сильно, а теперь так и вовсе стал почти своим. Ну, пытался, по крайней мере. Стас пытался тоже, насколько он мог судить, почти не морщился от работы, радовался только невыносимо сильно, когда они с Илаем менялись местами. Стас радовался — Илай смеялся, цеплял плечом нарочно и в шутку подталкивал к Гаю. Сначала Стас напрягался, Лара видел, но в какой-то момент все изменилось, и тот стал толкаться в ответ, и усмешка темного его пациента стала еще шире, а смех еще громче. Иногда, особенно в такие моменты, Лара ощущал себя брошенным, забытым и никому не нужным, но потом Илай поворачивался к нему и заговаривал о чем-то, как ни в чем не бывало. Если некогда Лара полагал его немым, а позже — молчаливым, то теперь ни первое, ни второе нисколько не отражало реальность. Илай говорил с удовольствием, обо всем и ни о чем, и никогда — о себе. Иногда он смешно путал слова, Ларе думалось, что родители его приехали в Вешну из иных земель, и язык Империи не был для Илая родным. Он подумывал даже спросить, попросить произнести хоть пару слов на ином, который тот использовал в детстве, но не решался. Рабство, пусть и недолгое, близость смерти, а после — вот это все. Полно, хотел ли он вспоминать о прошлом после такого? Лара бы не хотел, но интерес все равно не уходил, а «Ларрэ», чистейше и верно произнесенное, ложилось как бальзам на душу. А еще — мальчишка-пациент словно бы повзрослел, а может, это он наконец пригляделся, и Лара больше не мог заставить себя даже мысленно назвать его мальчишкой. Молод, да. Иногда казалось: до ужаса. Но многим ли сам Лара был старше? В любом случае, простые, не совсем по размеру, одежды натягивались на плечах, и плечи эти оказались шире, чем Лара думал, Илай таскал ведра от колодца для жены старосты, а на предплечьях проступали мышцы и вены, что Лара раньше не замечал. Улыбка из неуверенной и юной превратилась в насмешливую и странно знающую, по-темному знающую, словно бы Илай заглядывал в душу и видел все дурное, что там было. Лара не назвал бы его ровесником Гаю — да даже Стасу — но и мальчишкой больше звать не мог. Странно это было, странно и непривычно так ошибиться. Неужто такой эффект давал щит и недоступность эмоций? Он украдкой покосился на Илая, невозмутимо шагающего слева, подбрасывающего вверх и ловящего какой-то, невесть где подобранный желудь. Траектория полета последнего становилась все замысловатее со временем. Когда Лара смотрел на него в первые разы, Илай просто подкидывал его вверх и ловил, теперь же: иногда бросал вперед, иногда за спину, подпрыгивал, изгибался, но неизбежно успевал поймать до падения в траву. Желудь полетел снова, казалось, слишком высоко и слишком далеко, Лара успел почувствовал вспышку серой, положившей начало этому полету силы, и сердце замерло на миг в волнении. Не сможет. Не успеет. Не догонит. Илай поймал его взгляд, усмехнулся, сверкнул глазами и сорвался с места. Анастас вскрикнул и застыл с открытым ртом, Гай обернулся на звук и замер, а Лара не смог сказать им ничего даже, не смог выдавить ни слова, потому что темный вдруг резким прыжком оторвался от земли, бросая под ноги в воздух печать темного щита, разбежался об нее и о жалобно застонавший ствол клена, извернулся, ловя злосчастный желудь, кувыркнулся в воздухе и почти бесшумно приземлился, смеясь. — Что? — Лара хлопнул глазами и, позабыв про просьбу не использовать светлые арканы, бросил на него диагностические чары. — Как?! — Боги! — темный сморщился от волны светлой силы, проходящей сквозь тело, передернулся, но продолжил смеяться. — Ларрэ, видел бы ты свое лицо! Илай буквально согнулся от смеха, а Лара замер, не смея двигаться, не смея даже дышать. Он никогда не видел Илая — таким. Никогда еще, ни разу. Безоговорочно, отчаянно веселым, открыто хохочущим, свободно двигающимся. Что-то как будто изменилось, и Лара боялся, что любое слово, любое действие разрушит это волшебство и вернет ту тоскливую мрачность, в которой они все пребывали последнее время. Что-то пролетело мимо, блеснуло на солнце, а Илай не прыгнул и не вздрогнул, протянул руку почти лениво, словно зная точно куда надо протягивать, и поймал медную монетку двумя пальцами. Щелчком подбросил, поймал, и швырнул обратно Гаю. Медяк полетел по высокой дуге, вращаясь в воздухе, и попал в специально будто подставленную ладонь. Гай усмехнулся и сунул его обратно в кошель на поясе. — Магией? — спросил он как-то непонятно и словно бы ни к кому не обращаясь. — Или магией и мечом? Илай неопределенно пожал плечами: — Я знаю, где рукоять, если ты об этом, — он прищурился и облизал губы, — но третьего меча все равно нет. Прозвучало почти печально, но Илай продолжал улыбаться, а Гай улыбнулся тоже и тоже пожал плечами. — Возможно, я что-нибудь придумаю. Темный просиял еще более широкой улыбкой и пошел вперед едва ли не вприпрыжку. Вот сейчас захотелось назвать его мальчишкой, но — не из-за возраста. Задумавшись, Лара упустил из виду широкое корневище под ногами, едва не упал, но Гай поймал, обхватив за пояс, помог удержаться на ногах. Лара сбивчиво извинился и зашагал дальше, внимательно смотря на дорогу и почти не решаясь оторвать от земли глаз, а когда наконец осмелился, Стас и Илай были уже далеко впереди и, казалось, обсуждали что-то невозможно интересное, то и дело поворачиваясь друг к другу и смеясь так громко, что даже до него долетали отзвуки. Бессмысленно, но захотелось крикнуть им замолчать. Не шуметь, не привлекать внимание, не распугивать зверей и птиц, не рисковать найти себе встречу с магами Ордена. Но — откуда маги здесь? Поэтому Лара не кричал, вовсе ни о чем ни с кем не говорил и шагал рядом с Гаем, не чувствуя ничего кроме горькой печали и собственной ненужности. Поэтому он и Тьму ощутил не сразу, он прислушался-то к собственным ощущениям только когда смех оборвался, а Илай замер на половине шага, схватив Анастаса за руку и не позволяя идти дальше. Тогда-то и накрыло ледяной тошнотворной волной чуждой силы, темной силы. Лара с трудом сглотнул, сотворил щит. Один, другой, третий — спало лишь на четвертом, позволив вновь дышать. Шум леса вдруг показался невозможно тревожным, и почти мечталось, чтобы Илай со Стасом засмеялись снова, но они не смеялись. С пальцев темного соскальзывали арканы, которых Лара не знал, с пальцев Стаса — сложная вязь щитов, но серых, не светлых. Щиты легли и на темного, тот повернул к Стасу голову, благодарно улыбнулся и что-то сказал. Лара не расслышал ни слова, но друг и брат по Академии улыбнулся тоже и тряхнул головой с гордым небрежением, вызвав на лице Илая еще одну улыбку. Мигом спустя один из арканов всполохом Тьмы вернулся в его ладонь, впитался в кожу, и улыбка исчезла. Илай повернулся к ним, махнул рукой, подзывая, и Лара снова последовал за зашагавшим вперед Гаем. Говорить Илай начал едва они могли его слышать, не дожидаясь пока дойдут и остановятся: — Ловчая сеть, но охранных чар нет, есть знаки, но странные, я таких не знаю, — он нахмурился и потер шею ладонью почти смущенно. — Деревня, в которую мы шли, далеко? — Четверть часа, — Гай кивнул в сторону редеющего леска, не самой чащи, — туда. — Интересно, — Илай прикусил губу. — Сеть там, — он указал на чащу, — а в сторону деревни, выходит, чисто. — Это нежить? — не удержался Лара. Ответил, как ни странно, Анастас: — Нет, Ларре, слишком сложные арканы для нежити, даже одаренной. — Согласен, — Гай кивнул. — Согласен, — Илай сощурился, глядя на чащу, на мечущиеся среди деревьев тени. — Если бы только сеть, я бы назвал, например, умертвие, но знаки, да еще преобразованные. Нет, не нежить. — Деревня, — Гай положил руку на плечо, и Лара дернулся, не мог не дернуться, слишком близко была та Тьма, слишком сильно она его коснулась. — Потом подумаем. Мы охотимся на тварей, не на темных магов. Лара ждал протестов, либо согласия, но Анастас как-то неуверенно дернул плечом, вглядываясь в чащу, подобно Илаю, а сам Илай покачал головой и вздохнул со странным сомнением, прежде чем развернуться в сторону пути, ведущего к деревне. — Ты против, Илай? — окликнул его Лара уже в спину, и тот запнулся, едва не споткнувшись на ровном месте, и схватился за протянутую руку Стаса. — Темные маги — те же люди, — произнес он, не оборачиваясь, и не глядя, похоже, даже на Стаса, а потом снова зашагал вперед. Лара не понял. Он вертел в уме эти слова так и эдак всю дорогу до деревеньки, не желая ни переспрашивать, ни уточнять, ни спрашивать у Гая, но так ни до чего и не додумался, а потом забылось, смылось образом едва ли не кинувшегося им в ноги деревенского головы, что славил не Орден даже, не Богов — но пришедших магов. Их. Из скомканного, перемежаемого всхлипами, вздохами, да бабьим воем рассказа выходило, что в деревеньке пропадали дети. Все как один младше одиннадцати весен, все как один — после этой зимы. Уже семерых недосчитались, пробовали слать вестника в столицу, да тот не вернулся, а Орденцы не пришли. Не то вестник заплутал, не то обгладывает уже зверье его кости в каком овраге — лишь Богам и известно. Лара окинул деревеньку взором и насчитал от силы двадцать дворов. Здесь — да семеро пропавших детей. Еще и с зимы. Едва ли не до слез прошибло его отчаяньем, что пережили эти люди. Гай слушал, кивал и смотрел задумчиво, Стас хмурился, а Илай стоял чуть в стороне и, то и дело, оборачивался к лесу. Казалось бы, украдкой, едва заметно, но Лара знал, на что смотреть, выучился за все прошедшие месяцы. — Господин, — вздрогнул от голоса Илая не только он. Все вздрогнули, даже, видно, впервые в жизни поименованный «господином» голова. — Нет ли у тебя вещей хоть кого-то из пропавших? — Есть, майстер-маг, — голова засуетился, махнул кому-то рукой, — как не быть-то. — Не зови меня майстером, — прозвучало смешно, как «ма-ий-стер-ом», Лара едва сдержал совершенно неуместную сейчас улыбку. — Вели принести их. Голова торопливо закивал, метнулся сам даже в один из домов подобно иным деревенским, пришедшим поглазеть на его разговор с магами. Невозможно быстро они вернулись, а из глаз Лары все ж полились слезы. Куклы, детская совсем обувка, деревянный меч. Боги, дети же, дети совсем! С меча Илай и начал, и сорвалась с его пальцев не серая хмарь, но непроницаемая Тьма. Лара подавился всхлипом, закашлялся, ожидая проклятий и хорошо если не костра тут же, на месте, но деревенские переглянулись лишь, зашептались о чем-то и продолжили смотреть. Насколько же меняла пережитая боль людей, насколько меняло отчаяние и решимость. — Этот мертв, — тяжело бросил Илай в пустоту, и слова упали приговором. Взвыла одна из баб, упала на колени, к ней кинулись товарки, но Илай даже не поднял головы, не поглядел в ее сторону, перемещая ладонь к одной из кукол, и снова плеснуло Тьмой и растворилось словно бы в соломенной игрушке. — Эта жива, — произнес Илай тише мгновением спустя. — В какой стороне они пропали? — Кто б знал, мастер, — голова горько и резко выдохнул, плечи бессильно опустились. — Зверье стороной обходит наши леса, гуляли и гуляли от века… Илай кивнул рассеянно, все еще не глядя на него, прикусил губу, вздохнул и прикрыл глаза. — Найди мне нож, господин. Непременно с деревянной рукоятью, — он помедлил и наконец поднял голову, и глаза его были затянуты Тьмой, бездонные и черные провалы, — и иглы, любые. — Да, мастер, — голова словно не замечал Тьмы. Словно бы никто не замечал. Илай опустил голову снова и так и стоял, глядя на эти вещи, на эти игрушки, лежащие на земле, и только Боги знали, что он там видел. Но он не отводил взгляда, пока не вернулись те, кто ушел за тем, о чем он попросил. Нож темному подносила женщина, что упала на колени, когда он сказал об умершем владельце деревянного меча, и это зрелище отчего-то заставило Лару Линна содрогнуться. Илай положил свои ладони поверх ее, накрывая и лезвие, и рукоять, заглянул в красные, заплаканные глаза и улыбнулся так, как никогда раньше. Смерть видел Лара в этой улыбке. Ничего, кроме смерти. — Ты получишь свою виру, мать, — сказал он, и эти слова прозвучали клятвой, а женщина торжественно кивнула и отошла, оставив нож в его руках. Илай смотрел на него, на собственные ладони. Лара хотел бы сказать «с сомнением», но ничего не мог он прочитать по этим наполненным Тьмой глазам, мог лишь гадать, но не было в библиотеке светлого Ордена книг по темной магии, а отцовской он пренебрегал по малолетству, так что даже предположений никаких не рождалось в голове. Спрашивать, влезать сейчас — Лара боялся. — Гай, — позвал темный, и старший друг сделал шаг вперед. — Только серой силой, никакого Света рядом со мной, не теперь, — Гай кивнул, темный прикрыл на миг глаза и кивнул тоже. — Это относится и к вам, — наполненный Тьмой взгляд остановился на нем, дождался кивка и переместился на Анастаса. — Хорошо, — Илай, темный, вдруг улыбнулся почти ласково, облизал губы, зажал рукоять ножа в зубах и начал закатывать левый рукав. Лара едва не подался вперед, но Стас перехватил за пояс, удерживая неожиданно жестко: — Не мешай, — прошипел он, а когда Лара хотел возмутиться, огрызнуться, одними глазами указал на деревенских. На деревенских, что следили за каждым движением темного с жадной, отчаянной надеждой в глазах. Лара глубоко вдохнул, медленно выдохнул, и снова перевел взгляд на Илая, что удовлетворился наконец, укротив ткань и заставив ее держаться на месте, взял нож в правую руку и, словно бы не ощущая боли, медленно повел глубокую черту по обнаженному предплечью. Плоть расходилась следом за лезвием, кровь заполняла широкий развал раны, но отчего-то не вытекала, просто наполняла до краев и останавливалась. Темный облизал губы, что-то неслышно зашептал и опустил нож в разрезанную руку — Лару передернуло от одного представления о боли, которую должен был ощущать Илай — и тот подернулся черной дымкой, зашипел, а контуры его потекли, изменяясь, обращаясь в нечто туманное, очертаниями все еще напоминающее лезвие и рукоять, но иные. Совсем иные. Темный продолжал шептать, чернота расползалась от ножа на рану, на кожу руки, так и не окрашенную ни единой каплей крови. Он разжал ладонь левой руки, взял с нее иглы и опустил их туда же, в рану, но после вытащил, чернильно-черными, Тьма словно бы пропитала их и с них сочилась. Илай зажал их во рту, погрузил в рану пальцы, словно зачерпывая и извлекая из нее густую Тьму, что обратилась в его ладони в странный кинжал с тонким и едва изогнутым лезвием, а после растворилась без следа. Иглами он стянул и закрепил края странной, некровоточащей раны и опустил рукав на место, а после на миг прикрыл страшные, сочащиеся Тьмой глаза, прежде чем открыть их снова и выбросить вперед правую руку, формируя на ней каскад арканов, подобные которому — но окрашенные, конечно же не Тьмой — Лара раньше видел лишь у Гая, да у наставника. Символы множились, нарастали бесконечной, уходящей почти в небеса закольцованной лентой, а кольца наслаивались друг на друга, пока не замерли не соскользнули в небо и не упали на лес. Совершенно беззвучно. Невозможно громко. Казалось — это был бессловесный крик. Казалось — плакали деревья, плакала сама земля. Казалось — гремел гром и небеса сотрясались. — Идем, — сказал Илай и пошел к лесу, никого не ожидая, словно и говорил он не с ними, а с собственной силой, но Гай пошел следом, и Стас пошел, и Лара, конечно же, тоже. Лес изменился. Лара не мог подобрать подходящего определения, и вообще они не были здесь, именно в этой части, но лес был иным, словно бы не настоящим, словно бы тени углубились, и ему казалось, он видит дрожащие на покрытых молодой еще листвой ветвях снежинки, казалось, перед Илаем стелется тропа из расползающегося инея, казалось, земля покрыта ледяной коркой, а по траве поземкой бежит бесконечная метель. Он чувствовал порывы пронизывающего ветра, а следом летнее, истинное тепло, которое вновь сменял иной, нездешний холод. Лишь долгими минутами спустя Лара осознал, что солнца больше нет. Что лес — изменившийся, ненастоящий — освещает луна, которой быть не могло сейчас на небе, но она была, и свет был, рассеянный, играющий серебряными бликами, искрами застревающий в волосах темного, серебрящий даже капающую на землю кровь. Если бы кто спросил его, сколько они шли — он бы не ответил. Тропа словно бы прямая, но свернутая в кольцо, показалась ему бесконечной, но конец имела и она: там, где свет исчез вовсе за беспросветным переплетением крон, там, где под этим переплетением стоял дом, крошечный и огромный одновременно, дом, которого не могло существовать. Она ждала их на пороге и рассмеялась хриплым, лающим смехом. Она — женщина в неподрубленной белой рубахе с распущенными черными волосами, что едва на ладонь не доставали до земли, с лицом, лишенным возраста и, казалось, красок. — Ну, здравствуй, брат, — сказала она, и ее голос был шепотом, был криком, был эхом, был стоном. Илай не ответил. С его ладони сорвалась черная птица, ударилась о незримую преграду и разгорелась на ней языками темного пламени. За ней последовала вторая, третья — в какой-то момент Лара потерял им счет, а от женщины их, казалось, отделяла стена черного пламени, в которую уперся темный левый рукой, окровавленной ладонью, и стена шипела, стонала голосом своей хозяйки, шла трещинами, а хозяйка смеялась и кружилась на пороге словно безумная. С пальцев ее, из-под босых ног вылетали черные искры, что латали стену, что били Илая в лицо, в шею, в прижатую к незримой преграде ладонь, но тот не двигался, словно не ощущая ни порезов, ни уколов. Лара почувствовал серую силу, исходящую от Стаса, отшагнул назад, чтобы не мешать. Серая хмарь формировала вокруг Илая щиты, разлеталась в пыль под ударами женщины и собиралась снова. Гай в какой-то момент присоединился к Стасу, а вот Ларе оставалось лишь смотреть. Смотреть, как темный медленно правой рукой вытягивает скрепляющие рану иглы и вонзает их в невидимую преграду в форме странного, ни на что не похожего знака. Смотреть, как кровь все же начинает не капать, но выливается в землю широкой струей, а после останавливается. Смотреть, как затягивается широкий развал раны, словно ее не было, оставляя окровавленную, но неповрежденную кожу, а кровь поднимается по незримой, но сущей стене вверх против всех законов мироздания, ползет до игл, соединяя их причудливыми чертами, обращая в печать заклятья. Илай ударил по преграде рукой, едва печать закончила формироваться, и стена разбилась, зависла в воздухе миллионами льдинок, а потом все они вихрем ударили в него. Серые щиты не выдержали, лопнули, Стас упал на колени, вычерпанный до дна, но перед осколками преграды встала стена непроницаемо черного пламени, лишь один, проскользнувший раньше, чиркнул темного по виску, да срезал прядь волос. Лара хотел кричать, но изо рта не вырывалось ни звука, а дыхание выходило паром. Женщина засмеялась, прокусила запястье, погрузила в кровь кончики пальцев и начала чертить ей прямо в воздухе, оставляя алые, сияющие разводы, что становились арканами, летели в Илая, а в левой руке ее вдруг появился кривой кинжал, а на губах заиграла безумная и жестокая улыбка. Она шагнула вперед, пошла, неверной, танцующей походкой, пошла к Илаю, а тот словно бы не видел ее поглощенный отражением атакующих его арканов и видом собственной крови на левой ладони. Ей оставалось пять шагов, когда он поднял голову и сказал: — Довольно. Она рассмеялась — и прыгнула. Лара видел уже это, не далее как часом — часами? — назад. Формирующуюся прямо в воздухе печать щита, прыжок, обращающийся в полет. И тогда это был Илай, но Илай тоже смеялся, совсем как она, светло и безумно, он смеялся и сейчас, глядя на ее приближение, смеялся, а в правой руке его был кинжал, изогнутый и тонкий, сотканный из Тьмы и теней. И Лара забыл, как дышать, он лишь смотрел, смотрел, ожидая, как встретит ее Илай, уворотом и мастерским ударом, либо просто ударом, либо арканом, печатью — да чем угодно. Но Илай лишь рассмеялся невозможно громко за секунду до — и вонзил тонкое лезвие в собственную грудь. А женщина закричала — и Лара закричал вместе с ней. Ему казалось, он слышит мужской голос, шепчущий на неведомом, певучем наречии. Он не мог разобрать ни слова, не мог понять значения неведомых звуков, сливающихся в единую песнь без слов, в единый гимн. Знал он лишь, что голос этот принадлежал не Илаю, потому что Илай шептал тоже, на том же неведомом языке, и каждый звук падал в землю, а он шептал и шептал, словно не в его грудь впивалось лезвие, словно не собственной рукой он загонял его все глубже. Потом Лара услышал глухой удар. Много глухих ударов, в странном замедляющемся ритме, и женщина слышала их тоже, он знал, он был уверен, и лицо ее искажал ужас, хотя все ближе и ближе она была к своей цели. Она опустилась на землю ровно с последним гулким ударом. Ровно, когда Илай закрыл глаза. Ровно, когда шепот исчез. Когда все стихло. Она опустилась на землю и завыла отчаянно, и кинжал выпал из ее руки и упал на землю, и растворился, поглощенный ей, пока женщину оплетали, точно плющом, тонкие, из земли вырывающиеся черные нити, нити, что наливались силой прямо на ней, обращались грубыми веревками, обрастали шипами и входили в тело, расцвечивая белую рубаху сотнями алых пятен. — Пощади, — прохрипела она. Илай поднял голову, отнял ладонь от рукояти вогнанного в грудь кинжала и прочертил в воздухе черту. Изо рта женщины хлынула бурным потоком кровь, и она затихла, только глаза жили, залитые чернотой отчаянные провалы. — Не мне принадлежит твоя жизнь — не мне и решать, — холодно произнес Илай и обернулся. Его глаза все еще были Тьмой, Тьма сочилась из них щедро и широко, а лицо, как и у плененной им женщины, казалось напрочь лишенным красок. — Заберите детей, — он на миг прикрыл глаза и поморщился. — Скорее. Последнее слово вышло хриплым шепотом — не приказом, но Гай бросился вперед, словно наоборот. Лара не мог заставить себя пошевелиться, а вот Анастас смог. Поднялся, пусть и тяжело, и пошел тоже. Остановился, правда, в дверях, и Гай передавал ему детей, осоловело и бессмысленно хлопающих глазами, а он спускал их на землю за пределами крыльца. Они вынесли четверых, прежде чем Гай, до синевы бледный, вышел, подхватил двоих из спасенных на руки, и прошептал: — Все. Стас прикусил губу — лицо исказилось от чего-то большего, чем боль — но не добавил ни слова, а Илай выдохнул резко, коротко, и выдернул кинжал из собственной груди, пошатнувшись, едва не свалившись на укутанную заклятьем женщину. И вот тогда ударило. Ударило так, что Лара рухнул на колени, сжимая голову руками, пытаясь найти в этом спасение от ревущих потоков Тьмы, беснующихся на поляне, что обрушили дом ведьмы, подобно карточному, и обратили в пыль, что разошлись широким кругом во все стороны, и Лара чувствовал колющие в сердце вспышки всякий раз, когда находили они и обращали в пепел все новые заклятия. С последней приливной волной Тьмы из-под земли вышли кости — сотни и тысячи костей — что обращались в прах едва проявившись. Когда сила закончила бесноваться, меж деревьев не осталось ничего кроме серой пыли, щедро устилающей землю, их четверых, детей на руках Стаса и Гая и связанной, стянутой шипастыми путами столь же черной, как она сама, силы, женщины. Лара Линн не мог ее жалеть. Илай обошел пленницу, пнул ее в спину носком сапога, заставляя рухнуть на землю лицом вниз, а потом подцепил пальцами, покрытыми подсыхающей уже кровью, переплетение веревок на спине, ухватился, поднял легко, будто не ощущая веса и потащил. На лице его не было ничего — совершеннейшая пустота, словно ни грана живого не оставила в темном эта схватка, словно и его самого больше не было. Один из детей заплакал, и Лара вздрогнул вдруг, избавляясь от наваждения, и кинулся к ним. Остаток пути обратно он не запомнил, твердо знал лишь, что луна и мороз исчезли, а сквозь ветви пригревало нормальное, обыденное совершенно солнце. Когда они вышли к деревне, оно уже почти зашло, лишь тонкая алая полоса оставалась на горизонте. Их ждали. Будто и с места никто не сдвинулся с тех пор, как они ушли. Их встретили приветственными криками, темного славили, но он словно бы не слышал их, он шел вперед, а женщина, обмякшая, висела на шипастых плетях заклятия, и он тащил ее за собой, оставляя на траве широкий след крови. Илай швырнул ее к ногам женщины, потерявшей сына, женщины, которой он клялся. Швырнул и сказал: — Ее жизнь твоя, ma’ir’ine, — но Лара не уверен был в последнем слове. — Чего ты хочешь? — Чтобы она умерла, как мой сын, — ответила женщина, посмотрев на бесчувственное тело на земле, и подняла на Илая взгляд пылающих темной яростью глаз, взгляд, заставивший Лару вздрогнуть. — Да будет так, — откликнулся Илай эхом. Темный — и в этот миг Лара просто не мог назвать его по-иному — опустился на одно колено, схватил спутанные волосы пленницы в кулак, намотал их на руку, принуждая ее поднять голову, а потом прижал к натянутому горлу с выступившими жилами другую ладонь и сжал. Лара сперва подумал, что он ее душит. После — что он вот-вот перервет ей глотку, как верный пес во славу хозяина. Но темный не сжимал ладонь сильнее, не делал ничего, помимо уже сделанного, только из женщины словно бы вытекала по капле жизнь, а в лицо Илая возвращались краски, возвращалось что-то, доселе пропавшее, что-то, отличающее живых от мертвецов, истаивала Тьма в глазах. Когда он отнял руку от высохшего горла, от пленницы остались лишь обтянутые кожей кости да лежащие свободно поверх них плети заклятия. Илай встал и открыто посмотрел в глаза матери, потерявшей сына, коротко кивнул и отвернулся, последним ленивым жестом пальцев сбрасывая на тело мертвой ведьмы искру, обратившуюся ярким темным пламенем, что потухло, едва останки выгорели без следа. — Благодарю, темный, — неожиданно и хрипло прошептала женщина ему в спину. Солнце уже зашло, а луны не было, лишь бледный, едва нарожденный, почти не дающий света полумесяц, поэтому Лара Линн не мог сказать точно: он видел лишь что Илай развернулся обратно к ней, но в неверных ночных тенях отчего-то показалось, что тот еще и неожиданно глубоко поклонился ей вместо ответа. Лишь в одном Лара Линн был уверен: Илай ни слова не произнес вслух.