Баллада о борьбе

Основа основ всех бед, что он испытывал, и видений, что терзали его разум заключалась в том, что Илай не спал вот уже шестую — седьмую? — ночь. Победа над темной, выпитая жизнь, напоенная к тому же чужими смертями, наполнили дармовой силой до краев, до ушей, а он, дурак, забыл какова плата за нежное внимание Матери. Забыл — и очнулся в ту же ночь на пороге дома вдовой человечки, что потеряла сына, очнулся с жертвенным клинком в руках и неутолимой жаждой, бьющейся в горле. Он заставил себя развоплотить клинок и вернуться на укрытую тряпьем и подушками, набитыми травами, скамью, но сон больше не пришел. В ту ночь. В следующие — жажда приходила раньше сна. После семи бессонных дней реальность мира вокруг казалась зыбкой и эфемерной. Он касался вещей и думал, что они вот-вот исчезнут, пойдут рябью, обратятся чем-то совсем иным. Он с опаской косился на свисающую с потолочной балки льняную веревку, видя в ней змею, и избегал похожей на меч кочерги. Тонкий, черного металла меч королевы а’эйнн… Илай закрыл глаза и тряхнул головой, изгоняя из нее пробравшийся туда образ. Он молился бы Тьме, если бы умел молиться, но слова обряда напрочь вылетели из головы, а бьющаяся в груди и горле жажда говорила явно — Тьма, мать его истинная и единственная, требовала не напевного речитатива бессмысленных фраз, но крови. Единственного, что Илай не готов был ей дать. Ларрэ со Стасом в очередной раз ушли на речку — или куда они там ходили? — звали и его, но Илай не пошел, отговорившись чем-то. Он не старался даже придумывать нечто правдоподобное, а они и не переспрашивали. То ли Тьма в его обличии оказалась достаточно жуткой в тот, последний, раз, то ли юный человек и еще более юный полуэльда обзавелись долей понимания. Илай, право, не знал, какой из вариантов пугал сильнее. Хотя нет. Ничего уже не пугало. Ничего не пугало, ничего не хотелось, и он видел только тени — всюду. Ничего кроме теней. Они звали, шептали, манили за собой. Тени говорили: «Повтори». Тени говорили: «Идем к нам, за нами, с нами». Илай не слушал, но не мог не слышать. Илай не шел, но это не значило совершенно, что ему не хотелось. Тьма билась о пальцы, сжимала сердце в ледяных тисках резкими и внезапными приступами. Он старался дышать, просто дышать, но иногда забывал и об этом, и тогда странная человеческая женщина осторожно касалась его плеча кончиками пальцев — и напоминала. Порой, он думал, что ей вместо сына. Порой — что она вместо матери ему. В последней мысли было что-то воистину пугающее, не потому даже, что он готов был назвать матерью человечку, но потому, что мысль эта напоминала о том, с чего все началось — где бы то начало ни было — и он гнал от себя эти мысли, а они возвращались и возвращались. И она, опять и снова, глядела на него глазами его матери, матери принца, а темная умирала в его хватке, истаивала, а сила ее вливалась в тело щедрым, бескрайним потоком. Тогда он чувствовал себя всемогущим. Тогда. Сейчас — он чувствовал себя беспомощным. Где-то за окном надрывно замычала корова, и Илай усмехнулся, пальцами надавливая на глаза, чтобы прогнать сонную муть, и зачесывая назад волосы. Деревня. Все еще людская деревня — не Высокий двор. Все еще дом человеческой женщины без имени — не дворцовые покои. Все еще приключение, как из книжки, а не один из череды дней вечно скучающего принца. И за дверью не ждут ни Сад, ни тропа к Храму. Просто Богами и Стихиями забытая человеческая деревенька, где коровы доятся и мычат, огороды возделываются, а курицы несут яйца, наполненные не кровью, словно бы еще неделей тому не было ни Тьмы в лесу, ни ритуала, ни обезумевшей темной — ничего. Словно бы ничего не было. А он помнил. Помнил, как ощутил Тьму и Кровь на лесной дороге, сладковато-гнилостный привкус и зов силы, помнил, как перекатывал на языке соленый металл чужих смертей и силился сохранить в себе разум, и как сии благие порывы покатились под гору лавиной, едва рот наполнился слюной от горя, отчаяния и страданий деревенских. Как все покатилось под гору. Он не мог им отказать, потому что уже не мог остановиться, потому что он бы все равно пошел в тот лес, в кровавую ловушку, напоенную силой, что составляла саму его суть, пошел бы, ибо темная ставила сети не на безвинных детей, но на своих, искала не то сильной крови, не то смерти. Илай нашел бы там — свою. Он понимал это теперь, но не сознавал тогда, ни единым уголком своего разума, захваченный Тьмой всецело. Смешно вспоминать, но выдернула его из этого транса человечка. Отчаявшаяся и решительная, протянувшая ему нож. Он бы забрал, просто забрал, но взглянул ей в глаза и увидел там то же, что видел принц из снов в глазах своей матери после каждого покушения. Только здесь у убийц будто бы получилось. Он так и назвал ее после, как назвал бы королеву Высокого двора, если бы случилось туда попасть. Ma’ir’ine. Не моя мать. И кто после этого был безумен более — он или та темная из леса? Илай тяжело вздохнул и закрыл глаза, откидываясь на подушки, невыносимо маленькие, невыносимо жесткие. Ничто, казалось бы, особенно после ночевок в лесу и на земле, но Тьма словно растревожила память, что подобно этой женщине, была совсем не его. Не совсем его? Как вернее? Как бы то ни было, теперь он видел их, что наяву, помнил, будто это происходило с ним. Будто это ему мастер Льон рассказывал об обрядах и жертвах, будто это он вместе с наставником рассматривал подробнейшие картинки в толстом фолианте, посвященном Тьме. Принц не добрался до той ступени, Илай — ее перешагнул. Но, будучи честным с собой до конца, когда он взрезал свою плоть и вкладывал в нее грубый нож человеческой работы, разве ж он верил, что получится? Получилось. В дверь постучали, и Илай не без труда разодрал глаза, поднялся и пошел открывать. Никого он не ждал, конечно же, но деревенские все равно иногда заходили, справиться, не надо ли чего «господарю магу». А не открывать… ну, откровенно, он не знал, почему открывал. Раз за разом открывал. Вот только в этот раз ни деревенских мужиков, ни баб за дверью не оказалось. Там стоял Гай, спокойно улыбаясь и опираясь плечом о косяк. — Впустишь? — спросил он, словно Илай мог отказать. А может, и мог. Может, и не стоило отступать в сторону, кивком обозначая согласие. Может, стоило захлопнуть дверь и свалиться в подушки уже лицом, вдыхая запах луговых трав и дурея от накатывающих волн Тьмы. Илай едва ли не шатаясь добрел обратно к скамье и упал на нее, на миг закрывая лицо руками, прежде чем убрать их и посмотреть на старшего из человеческих магов, оглядывающего избу с такой задумчивостью, как будто та не с точностью повторяла выделенную им. — Ты хотел что-то? — выдавил из себя Илай, мечтая лишь об одном: пусть тот уйдет. — Я тебя разбудил? — со смешливой улыбкой ответил маг вопросом на вопрос, но, когда Илай позабыл улыбнуться в ответ, нахмурился и вдруг подошел ближе, наклонился, приложил ко лбу тыльную сторону ладони, что показалась раскаленной головешкой. Илай отшатнулся, едва ли не зашипев, а Гай нахмурился еще сильнее. — Ты ледяной. — Я темный, — Илай вздохнул, прикрыл глаза и отогнал от себя липнущую силу. — Это… — он на миг смешался, не в силах найти в человеческом языке аналога вертящегося на языке понятия. — Откат? Нет, расплата? — Ты не был таким после Вешны, — произнес Гай почти задумчиво, почти вопросительно, и это был первый раз, когда тот вспоминал о Вешне, по меньшей мере, вслух. — Там было другое, — Илай облизал губы, потом прикусил нижнюю, прокусил до крови и едва не задохнулся от наполнившего рот вкуса. — Прости. Это сложно, — он снова прикрыл глаза, подбирая слова, вылетающие из головы и словно бы разбегающиеся, что мыши в подполе, когда он туда спускался. — Там была просто сила. Магия? — Илай нахмурился на миг и кивнул сам себе: вроде бы верно. — Да, магия. Здесь — грань. — Что такое грань? — Гай огляделся, но в итоге просто опустился на пол перед ним, видно не желая отодвигать другую скамью от большого стола. — Тьма? — прозвучало неуверенно, Илай почти зло тряхнул головой. — Тьма, Свет. Грани силы. Я не умею объяснять, — он вздохнул и прижал к глазам ладони. — Есть сила, она просто есть. Есть те, кто может звать силу, и их иногда выбирает одна из граней, старших или младших. — Младших? — Гай вскинул бровь, и Илай едва не застонал жалобно. Сила и ее грани — это было из столь дальнего детства принца из снов, что почти даже не вспоминалось. — Тьма и Кровь, для примера. Кровь — есть часть Тьмы, но не вся Тьма — Кровь, хотя вся Кровь — Тьма, — он словно бы услышал себя со стороны и остро пожелал побиться затылком о стену. Право, если принцу объясняли такими же загадками, ничего удивительного, что так кончилось. — Так что ты хотел? — спросил он почти бессильно, возвращаясь к началу. — Ты говорил, я — Тьма, — Гай не стал даже пытаться юлить. — Говорил, во мне не осталось Света. Но, — он слегка печально улыбнулся и развел руками, — я не знаю темных кроме тебя, чтобы спросить их, где учат Тьме. Или, как правильно, «темной грани»? Проблема заключалась в том, что в этом мире Илай тоже не знал. — Темные учат друг друга, — осторожно начал он, пытаясь подобрать слова и не сорваться на a’эйнни некстати. — Вернее, иерархи вправе брать учеников, но не все из них пользуются этим правом. Ученик… — он запнулся, вспоминая, как рассказывал о правилах мастер Льон, почти скороговоркой, потому что не относились они ни к учению самого принца ни к грядущей его судьбе. Тот едва зажигал темное пламя на алтаре, какие ему ученики? — Тот, в ком открылась темная грань, ищет себе мастера, который согласится учить. — Что, если никто не соглашается? — Есть общее, серая грань, серая сила. То, что не имеет ни цвета, ни стихии, — Илай неопределенно повел рукой. — Этих знаний довольно, чтобы сила не выходила из-под контроля. Вот, ты, например, — Гай вскинул брови и улыбнулся. — Ты учился управлению силой и Свету, поэтому Тьма не сочится из тебя, не выходит случайно. — Но и не подчиняется мне, — резонно возразил Гай, а Илай лишь скривился и махнул рукой, подтягивая на скамью ноги. — Ай, Тьма, Свет, — он фыркнул. — Все едино, — он призвал силу, откликнувшуюся непривычно легко и быстро, пальцем начертил в воздухе знак Огня, что некогда пытался «объяснить» ему Анастас, представления не имевший еще ни о его Тьме, ни о его знаниях. — Смотри, это — Огонь, серый, без грани. Вот так, — Илай добавил несколько черт, и знак зашипел, а сила отпрянула, — будет свет, — он быстро стер добавленные линии, нарисовал иные, и знак откликнулся, наполнился Тьмой, дохнул холодом. — А вот так — Тьма. Но суть — тот же огонь, просто грань иная. — С арканами так же? — спросил Гай, разглядывая вращающийся в воздухе символ, не обращающийся пламенем, но и не исчезающий. — С частью? — Илай пожал плечами. — Я почти не знаю светлых арканов, но все, что ты можешь сделать серым, ты можешь сделать и Тьмой. Сложные и каскады строятся уже под грань, там надо рисовать схемы, считать потоки сил. Если ты покажешь мне аркан, я, наверное, могу попробовать пойти от обратного, но это будет долго. — Долго, как «годы»? Он засмеялся, поморщился от кольнувшей висок боли и впитал знак ладонью, втянув силу обратно. — День? Может пара часов, а может неделя. Зависит от аркана, — он пожал плечами, и все же добавил, думая лишь, что мастер Льон убил бы его, если бы сейчас слышал. — Если ты хочешь попробовать Тьму, я могу просто показать тебе темные. — Вернемся к этому, — Гай кивнул словно бы сам себе, а Илай понадеялся даже, что тот забудет. Что он творил? Он не вправе учить, не вправе. — Что ты имел в виду, когда говорил, что в Вешне была сила, а здесь — грань? Ты и там и тут бил Тьмой. Илай облизал губы, отгоняя собственные мысли и терзания, и пожал плечами снова. Как объяснить разницу тому, кто никогда не чувствовал прикосновения Матери? — Есть Тьма и Тьма, — начал он и сам остановился, рассмеялся. — Ладно. Сложные материи. Там я использовал только свою силу, звал Тьму, но не отдавал ей себя. Здесь я позвал ее сразу и был ей. Это… — это. Невероятно. Сладко. Безумно. Желанно. — Это другое. Ты отдаешь ma’ir кровь или жизнь, и она наполняет тебя, говорит твоим голосом, движет твоим телом, укутывает тебя плащом, il’laril’na ai’te mar … — он вдруг осознал, что несет и оборвал себя на полуслове. — Прости, я… — Откуда ты, Илай? — Издалека, — ответил он, чтобы не лгать. — Маир? Это ведь на твоем языке? — Гай улыбнулся. — Я не запомнил остальное, но что значит хотя бы это? — Мать, — выдохнул Илай, и Тьма взвилась, накрывая пологом, отсекая мир. — Прости. Ты должен уйти. Она пульсировала, билась в неровном, замедляющемся ритме его сердца. Он больше не видел ни света, ни стен избы, ни Гая, но чувствовал рукоять жертвенного клинка ладонью и знал, что достаточно лишь сжать пальцы, чтобы тот воплотился вновь, чтобы Тьма искрами мороза побежала по венам вместе с кровью, чтобы безумие жаждущей жертвы стихии отступило, сменившись ледяным покоем того, кто эту жертву принесет. Проблема в том, что Илай не хотел. Не хотел убивать людей, давших приют темному и его спутникам, не хотел убивать этих спутников, не хотел убивать никого здесь. Не ради покоя разбушевавшейся стихии. Еще он, никогда не приносивший жертв сам, боялся. Здесь не было невозмутимого мастера за спиной, не было никого. Только он и столп непроницаемо-черной силы, укрытый ослепительно-белыми щитами напротив. Гай. Потом сердце ударило в последний раз — и страх прошел. Илай вытянул из Тьмы кинжал, другой рукой развязывая ворот рубахи, позволил ему распахнуться, упасть с плеча, ничего уже почти не соображая и осознавая все кристально ясно одновременно. Тьма, мать его, не хотела напевных молитв и многословной хвалы, не сегодня. Она просто хотела крови. А он заставил ее так долго ждать. Символ, что он лезвием чертил на собственной груди над сердцем, был до боли простым, и ту самую боль и нес. Se’i’lainn — семь черт и три точки, вершинами перевернутого треугольника. Линии истекали кровью, Тьма застилала взор, и он не чувствовал боли, все еще не видел ничего, кроме теней и вспышек силы, не мог разобрать лица Гая, но совершенно четко ощутил момент, когда сила достигла пика. — Ai’ren’ne il’laril’na, — прошептал Илай одними губами, вгоняя клинок в собственное сердце. Он даже не смог закричать, так велика была охватившая его агония. Волны боли, расходящиеся по всему телу, кольца ее смыкающиеся вокруг каждой жилы, иглы, пронизывающие всюду. Это длилось миг и длилось вечность, а потом вдруг стихло, и он выдернул лезвие с хриплым, сорванным стоном, бессильно уронил, но то не упало на пол со стуком — растворилось, едва его дрожащие пальцы отпустили рукоять. Дрожали не только пальцы — он дрожал весь. Дышал даже неглубоко и поверхностно, опасаясь вдыхать глубже, опасаясь, что эта безумная, безбрежная, но заслуженная боль вернется. Виноват. Сам виноват. Как он мог забыть, что можно — так? Как он смел — не помнить? — Это часть Тьмы? — спросил Гай, видно, так и не ушедший, а у Илая не было сил даже поднять голову и посмотреть на него. — Это — плата, — прохрипел он и закашлялся. — Жертва Тьме. Она дает силу мне, а я дарю — ей. — Свет не требует платы. Илай засмеялся. Мышцы на животе сократились, и смех перешел в болезненный стон. — Все Стихии требуют платы, Гай, — прошептал он, продышавшись и уже уплывая в сон, которого впервые за долгие дни не боялся. — Все. Возможно, Гай что-то ответил. Возможно, что-то еще спрашивал. Илай уже не слышал. Он спал. Он спал и ему снились резные двери, высокие арки и стрельчатые окна дворца, в котором он никогда не был — в котором он когда-то жил — ему снились холодные улыбки придворных и мерзотное ощущение собственной беспомощности. Он шел по залам, отбивая каблуками ритм биения собственного сердца, а придворные кланялись в лицо и смеялись в спину. Он шел и шел, а залы все не кончались и не кончались, продолжали склоняться придворные, продолжался и продолжался ритм шагов, стук сердца, замедлившийся лишь, когда впереди забрезжил свет и сияющий в лучах его трон. Илай застыл на миг, ритм сбился, сон дрогнул, изменился, и вот он стоял уже под сводами Храма Стихий напротив алтарного камня столь черного, что казалось, тот поглощает свет. В руке его был тонкий жертвенный клинок, а за спиной кто-то стоял, но Илай не знал кто это, не слышал голоса, не ощущал дыхания. Кто-то просто был. Кто-то был не им. Илай шагнул вперед, и камень задрожал, запел безумным многоголосьем, которому отозвались стены, отозвался мир. Все сущее пело гимн Тьме, и Илай пел тоже, а кинжал словно бы сам собой поднимал его руку к сердцу. — Истинная жертва, ученик мой, — прошептал кто-то за спиной мужским и женским голосом одновременно, — та, что ты приносишь не принося ее. Клинок растворился — и храм растворился тоже. Он оказался в покоях, где словно прошелся безумный смерч, обративший все в прах и пепел, но части пола, словно клетки громадного шахматного поля, остались нетронутыми, и на них блестели лужи крови, на них лежали куски мертвых тел. Лишь на одной — не было ничего кроме опрокинутого чьей-то неверной рукой подсвечника с раскатившимися и погасшими свечами. Хотя нет. Одна оставалась на своем месте и горела ровным темным пламенем. Илай пошел к ней, под ногами хрустело, влажно хлюпало, шуршало, что песком. Он не смотрел вниз, он не видел ничего кроме трепещущего темного огонька, что двоился, множился, обращался пожаром. Казалось, он сгорит в нем — и все сгорит. Илай остановился в шаге, наклонился и затушил его пальцами, не почувствовав ни жара, ни холода, ни боли. — Истинная жертва, принц мой, — шепнул тот же голос, — та, где ты отдаешь все не из надежды — из отчаяния. Покои обернулись садом, и он смотрел на мертвые розы, те розы, что ни садовники, ни его — принца — мать не могли заставить расцвести. Он поднес к ним руку, укололся о шип, отдернул палец. Капля крови налилась, сорвалась, полетела вниз. Она кружилась и блестела в лунном свете чернотой и отблесками серебра, а потом упала на землю, вошла в нее, и розы словно бы вздохнули и заворочались, просыпаясь. — Истинная жертва, сын мой, — услышал он, — та, где ты ничего не просишь — и получаешь все. Илай попытался посмотреть на того или тех, кто стоял за спиной, но мир заволокла тьма, в которой блеснули звезды, блеснули невозможно ярко — невозможно холодно — и он вдруг оказался в огромной зале темного камня, где посреди пустоты стоял черный каменный же трон, словно бы вырастающий из пола, на спинке которого, на боку, небрежно свисал узкий серебряный обруч короны. Он подошел к трону ближе, провел пальцами по подлокотнику, поднялся ими по резной спинке, ощущая каждый выступ, и коснулся металла, что показался ему ледяным. — Черный король, — прошептала женщина. — Серебряный король! — откликнулась девчонка и засмеялась. Илай обернулся, огляделся, но в зале не было никого, кроме него, зато на стенах появились окна, и он пошел к одному из них, стремительно и торопливо пошел, но проснулся прежде, чем успел дойти. Он сел на скамье, бездумно глядя вперед, глядя на пыль, пляшущую в лунном, льющемся из окна, рассеянном свете. Пальцы, которыми он касался серебряного обруча короны во сне, горели. *** Кто б сказал ему, где была его голова, когда он повел их в свой родной город, в единственный «дом», что остался ему после всех лет все еще домом? Гай задавался этим вопросом неизменно вот уже третий день кряду, но некому было ответить: спутники его не знали правды и не поняли бы вопроса, а всеведущие Боги — привычно — молчали. Дорога мелькала сквозь деревья по правую руку обещанием более легкого пути, но разве поддался бы хоть кто из них на это обещание? Илай был мрачен все еще после деревни, Ларрэ испуган, Стас — непривычно задумчив и, казалось, расстроен. Право, спроси его кто с полгода назад, он сказал бы, что юный подмастерье из благородных и вовсе не способен ни на размышления, ни на высокие чувства, но пребывание вне закона открывало в них всех новые грани. Или — Грани. Гай осторожно повел рукой, формируя на пальцах остов темного знака и напитывая его силой, Илай обернулся (на силу, как думалось, не на движение), скупо улыбнулся. Почти гордо даже, хоть и устало, хоть и едва-едва, самыми уголками губ. Темному и впрямь было чем гордиться: ученик в лице Гая попался ему на диво бестолковый. Хотя первые недели их не похожего ни на что учения Гаю и казалось, что Тьма много проще всего пройденного годы и годы назад в академии Ордена. Знаки в пояснениях Илая выглядели понятными до крайности, спутанные рассказы — тот то и дело сбивался на родной язык и лишь смотрел жалобно в ответ на некоторые вопросы — понятными не всегда, но основную мысль он, как правило, за хвост ловил. Первые недели. Потом, после очередной просьбы показать плетение простейшего щита Илай сдавленно зафыркал-выругался в воду, утер лицо тряпицей, благодарно кивнул поливавшему ему Анастасу, жадно ловящему каждое слово, и предложил перейти уже к практике. Мол, сила есть. Опыт, пусть и с светлой гранью — есть тоже. Так зачем же смотреть на Тьму в чужих руках? Гай тогда не нашелся, что возразить, а после — пожалел, что не нашелся. Потому что простое закончилось вместе с рисунками веточкой на земле и углем на полу, вместе с послушными струйками Тьмы в чужих ладонях. Первую неделю, как у него не получалось ровным счетом ничего, а ловить Илая только в одиночестве он начал и вовсе третьего дня, когда утомился замечать насмешливые улыбочки Стаса до желания разбить тому в кровь лицо. Илай ловился. И даже объяснял, снова и снова, показывал плетение сам, не насыщая его силой, говорил: «Повтори», — и раз за разом, неизменно, бил по рукам. Потому что ничего не получалось. Тянуться к Свету оказалось рефлексом на уровне подсознания, но даже когда Гай пытался осознанно нащупать Тьму — ничего не получалось тоже. Он словно бы не чувствовал ее, ее словно бы не существовало, а Илай хмурился, махал рукой и говорил идти пытаться ощутить ее в себе, найти. Гай пытался — и не находил ничего. Это было как нащупать форму пустоты. Исключительно справедливости для — Света он не чувствовал тоже. И оно повторялось, снова и снова, день за днем. — Ну, нет же! — восклицал темный и резко хлопал его по запястью, а аркан срывался с пальцев и шипел, истаивая. В последний их урок — всех различий-то было, что темный не отослал его сразу после, а нахмурился, глядя словно сквозь, а не на него. — Я делал все ровно как… — рискнул возразить Гай. — Нет! — Илай закатил глаза и запрокинул голову, словно взывая к милости Богов. — Я сказал «Тьмой», а ты опять тянешься к Свету! — Да как ты вообще… — Я чувствую, — он упрямо тряхнул головой. — А ты нет. A’dat. Как это… не чувствуешь силу, не понимаешь, что зовешь. Нельзя другой гранью, плетение оборвется, — Илай покачал головой и глянул почти укоризненно. — Не понимаю. В тебе столько Тьмы, зачем собираешь Свет по крупицам и тянешь из мира? Черпай из себя. Звучало так легко, что у Гая почти опускались руки. Не должно звучащее так — не выходить вовсе. С тяжелым вздохом он поднял руку снова, создавая над ладонью знак, тот самый, самый простой, пламени, и даже с первого раза придал ему черты правильной грани. Илай улыбнулся, но вдруг поднял руку, призывая остановиться, и обошел, оказываясь со спины. — Я все делаю неправильно, — со вздохом сказал он, и холодная ладонь легла на предплечье. — Я никогда никого не учил, Гай, но смотри: есть сила, и она в тебе и в мире. Есть грани этой силы, и они различны, как ночь и день, как сухое и мокрое, но едины в своей сути. Если ты умеешь звать одно, ты позовешь и другое, ведь можешь же ты, владеющий Светом, обращаться к серой грани. Ты пытаешься нащупать нечто для себя новое, но Тьма всегда была в тебе, — тихий, монотонный, напевный голос почти убаюкивал. — Она бьется в твоем сердце, Мать наша, она течет в твоих венах, смотрит твоими глазами и движет тобой, как ты — движешь ей. Как тебя учили Свету? «Молча», — хотелось ответить, но это была неправда. Не вся правда. Их собрали вначале, всех тех, кого нашли почти случайностью, кого разглядели маги Ордена в селах и весях и кого, подобно ему самому, определили при попытке завербоваться в гвардию Пресветлых, а потом велели по одному подходить к артефакту на алтаре, что вспыхивал ярким белым пламенем или оставался нем. После — часть увели, Гай не был уверен до сих пор, но, кажется, это были те, для кого пламя не загорелось, а вторую часть расселили по общежитию, более напоминающему казармы, в которых он до того ждал экзамена на владение мечом, и начали учить. «Закройте глаза», — сказал им седовласый мужчина с совсем не старым еще лицом и волевым подбородком в первый же день. «Закройте глаза и…» — там было что-то еще, но с тех пор минуло более двух дюжин лет, и Гай не помнил. Помнил первый экзамен, когда Свет словно бы лип к пальцам и струился легко и невесомо, выписывая арканы, что казались невероятно сложными (о, как он смеялся над самим собой пару лет спустя!), помнил выпуск и яростное белое пламя на алтаре. Первую сожженную ведьму, безумную старуху, что отравила три семьи, первого казненного культиста из тех, что молятся Тьме и приносят ей жертвы. После — была плачущая девочка, а артефакт говорил: «Тьма». После — была семья, и мать с пылающими ненавистью глазами, грудью прикрывала младенцев-близнецов. После — был мальчишка, что спас деревню от умертвия, не иначе как чудом спас, а деревенские вызвали к нему, полумертвому от ран, Орденских карателей. После были… Их было слишком много — после. — Как светлый может стать темным, Илай? — спросил он тогда, все еще пребывая в странном полутрансе и не в силах не спросить. — Если ты наденешь белое платье и не защитишь его силой, долго ли оно останется белым? — Илай вздохнул. — Высшим Света должно верить в свою правоту, а всем разумным существам свойственно сомневаться. Так рождаются первые пятна. — От зла? — Не зла, — темный рассмеялся, пальцы на предплечье дрогнули. — Того, что считаешь злом ты. Либо, что сочтет недостойным Свет, но я, право, не могу припомнить ни единого примера. Можно вырезать город и остаться светлым. Можно убить паука и начать свой путь во Тьму. Две грани. Я не знаю, как объяснить. — Темный может стать светлым? — он попытался повернуться, но Илай положил вторую ладонь на затылок, слово прося не двигаться, и он подчинился. — Да? — прозвучало неуверенно. — Я не знаю? Если захочет, если убедит Мать от него отказаться, и сам откажется от нее? — он вздохнул. — Я не видел темных, ставших Светом, но до тебя я не видел и светлых, обратившихся ко Тьме. Чистая сила, как у Ларрэ редкость, да, но полная Тьма, нет, никогда. Ты помнишь, как звал Свет, когда учился? — вдруг спросил он без перехода, и Гай неуверенно кивнул. — Хорошо. Хорошо. Закрой глаза, — Гай послушно закрыл, отчего-то вспоминая седого мастера из Академии. — Не думай. Обратись к серой силе, — он сделал, и почувствовал, как распадается контур темного знака. — Запомнил ощущение? — Да? — Больше не делай так. Илай убрал руки и отшагнул, а он развернулся, резко выпадая из этого оцепенения и почти злясь: больше так не делать? Да что за горе-учитель ему достался? — Больше так не делать? — Гай сощурился и шагнул вперед, формируя на пальцах тот же знак и едва осознавая, что рефлекторно вышла темная форма. — Это твой ответ? — В тебе нет Света, — Илай улыбался почти весело и отчего-то облизывался, что домашний кот, которому досталась крынка молока. — В тебе нет и серой силы. Ты тянешь их из одного источника, — он склонил набок голову и облизнулся снова. — Из мира. Так что, да. Не делай так снова, ищи внутри себя. Много слов тогда хотел сказать ему Гай, но не сказал ничего, лишь сплюнул, ушел в деревню и до глубокой ночи помогал с чисткой коней да рубкой дров, чтобы не думать, не вспоминать и не гадать, что же он делает не так. Он все еще злился, до последнего злился, а потом злость схлынула. Ларрэ и Стас давно уже пребывали в мире грез, а он лежал без сна и разглядывал перекладины окна и щербинку на бревне возле собственной руки. Искать внутри? «Закройте глаза, — говорил тот, самый первый учитель. — Закройте глаза и…» Закройте глаза и… Он провалился в полудрему, повторяя и повторяя эту фразу в своем сознании. Еще не сон, но уже и не явь, и он словно бы снова оказался там и услышал почти как наяву: — … вообразите себе, что вы пустой сосуд, внутри которого горит свеча. Пламя ее есть ваша магия. Коснитесь ее и запомните, как ощущается это прикосновение… Признаться с семнадцати он подрастерял в способности воображать, и будь он бодр, свети за окном солнце, едва ли смог бы Гай сделать это, но то был почти сон, и пламя — не свечное, а словно бы пожар — он увидел в тот же миг, когда старый учитель закончил говорить. Оно полыхало, исходило искрами, грозилось сжечь его и весь мир. Гай едва заставил себя потянуться к нему, но, когда коснулся, пусть даже и мысленно, замер, не ощутив жара. Только холод. Отчего-то послышался смех Илая, но Илая не могло быть в том зале среди учеников Ордена, и Гай резко открыл глаза, просыпаясь. Едва народившийся месяц давал недостаточно света, но он все еще мог разобрать и щербинку на бревне, и собственную ладонь. Он сложил пальцы в щепоть и сотворил темный знак, а потом потянулся туда, где во сне властвовала, буйствовала Тьма, и знак расцвел, налился силой. Непроницаемо-черной. Гай смотрел на него тогда несколько невыносимо долгих минут, прежде чем развеять, перевернуться на бок и все-таки заснуть по-настоящему. А лучше бы не переворачивался, лучше бы не спал, потому что во сне он снова оказался там. И если раньше этим «там» были площади казней, покои покаяния и поля сражений, то ныне — осталось лишь одно место, что навещало его в кошмарах. Там тоже были щербинки на бревнах, он заметил их еще когда открывал дверь, ледяную, казалось, наощупь, и еще более их было внутри, в единственной комнате, заполненной чем-то, чему он — и никто, как думалось — не знал названия. Сперва он подумал, что это причудливая статуя или предмет мебели, но оно дышало, оно было живо. Тонкие венки-ветви разбегались во все стороны от сердцевины, похожей не то на алтарь, не то на мутное черное зеркало, и оканчивались будто набитыми чем-то мешками. Илай сказал ему забрать детей, но там не было детей, только это причудливое существо. А потом мешок, ближний к нему, захныкал — и он понял. Он резал их кинжалом, опасаясь жечь силой, в своем сне, как и наяву, он выносил их к Стасу, одного за другим: первого, второго, третьего, четвертого. Во сне он не видел самого Стаса, но точно знал, тот есть, а после переставал знать и переставал думать, потому что он возвращался в проклятую хижину в пятый раз, разрезал пятый мешок и хотел не видеть то, что видел. Оно когда-то было ребенком, существо в мешке, но ныне это были лишь глаза на обтянутом кожей черепе, а тела не было, и рук не было, они слились с мешком, и Гай разрезал их, когда резал его. И во сне, как и тогда в реальности, он глотал крик, сглатывал тошноту, отбрасывал кинжал в сторону и кидался к выходу, чтобы проснуться, а существо — создание — начинало кричать вместо него, и он слышал детский плач в этом крике, слышал голоса, так много голосов, чувствовал силу. Обычно, он просыпался, не потянувшись к ней, но не в тот раз. В тот раз — он потянулся и ощутил бьющуюся о ладони ледяную мощь, ощутил себя всемогущим, и проснулся лишь когда осознал, что жадно пьет эту силу, а детские голоса затихают один за другим, затихают, чтобы никогда не проснуться. Проснулся, когда осознал, что есть еще четверо, а Стас — ему не противник. Гай не сказал Илаю, что у него получилось. Не сказал бы и после, но валяющийся на травке темный, едва они закончили с истреблением вредителей на огороде, вдруг замер, нахмурился, сел, прикрыл глаза, повернулся к лесу и повел рукой в воздухе, пошевелил пальцами, словно перебирая невидимые струны. Складка меж бровями стала еще глубже, но разгладилась спустя мгновение, а Илай опустил руку и поднялся плавным, слитным движением. — Светлые. За лесом. Гай тогда встал тоже и поймал его прежде, чем тот устремился в сторону деревни: — Они идут сюда? — Не знаю, — Илай пожал плечами, дернул уголком губ. — Я не оракул, чтобы предсказать. Может Ларрэ почувствует точнее. Он мягко отнял ладонь, и Гай не стал пытаться удержать, просто зашагал обратно к домам вместе с ним. Илай молчал и хмурился, словно размышляя о чем-то невеселом, словно пытаясь что-то для себя решить, и это молчание нависало преддверием чего-то подобного Вешне. А может, Гай просто наконец почувствовал сгущающуюся Тьму. — Почему ты зовешь его «Ларре»? — спросил он на полдороге, пытаясь отвлечься хоть чем, а Илай вдруг фыркнул неожиданно весело. — «Ларрэ». Ты неверно произносишь, — улыбка стала шире. — Это форма эльда… эльфийская? Да, эльфийская. Малая форма имени, для друзей или семьи. Ларрэ или Линнэ для него. — То есть, это вроде как правильнее? Илай пожал плечами: — Это вроде как, — он замялся, задумался, наморщил лоб, подбирая слово, — прилично? Принято? Это не обязательно, просто так делают, если тебя и эльфа что-то связывает. Он не спрашивал, значит, знает. — Или стесняется. — Или так, — Илай усмехнулся и помахал рукой Ларрэ и Стасу, идущим к ним навстречу. Те остановились, ожидая и оборачиваясь то к деревне, то к лесу. Видимо — Гай был почти в том уверен — эльфенок тоже почувствовал светлых, и видимо, светлые эти действительно держали путь сюда. Следовало подумать об это раньше, но казалось — глушь. Кто будет искать их здесь? Видно, лишь казалось. — Орден, — бросил Стас, едва они подошли. — Три мага, вряд ли одни. Едут сюда. Лара полагает, конные. Эльфенок, Ларрэ, коротко кивнул. — Голова говорил, они посылали за ними, — Илай задумчиво сощурился. — Но темная мертва, а деревня стоит, и фон не выветрился, еще нет. — Или это за нами, — честно предположил Гай и поморщился от обратившихся к нему взглядов. — Вешна, — напомнил он почти нехотя, и поморщились все остальные, пусть и по-разному. Если в лицах Анастаса и Линнэ он мог читать почти ужас и вину, то у Илая — нет. Странное разочарование, печаль, стыд и ярость. Возможно, лишь казалось. Щиты, напомнил он себе тогда. Щиты, что не смог пробить даже Ларрэ, или врожденный дар. Но коли так легко читать по его лицу, был бы в этом даре смысл? — Надо уходить, — Стас покачал головой. — Майстер, три мага. Возможно, воины. Что мы сможем сделать? — Спасти их, — ответил Илай, которого никто не спрашивал, и кивнул в сторону домов. — Или умереть пытаясь. Гай едва сдержал желание закатить глаза и взглянуть в небо, вот ровно как сам Илай, когда его учил. — Ты с героической балладой не попутал, юноша? — тот зло сверкнул глазами. Гай примирительно улыбнулся, прежде чем продолжить. — Их сожгут. Вспомни ту деревню, Илай, их сожгут, если мы останемся здесь. Без нас — у них есть шанс. — После темной, жертв и моей силы? — Илай упрямо поджал губы, становясь на миг до ужаса юным. — Я не уйду. Ты сказал, их сожгут — лучше я сгорю с ними, вместо них. — Ты думаешь, они не попытаются тебя защитить? — Ларрэ звучал встревоженно, почти плачуще. А Гай просто устал спорить. — Довольно. Они тогда обернулись к нему, все трое, возмущенные, расстроенные, решительные, и он знал — действительно уже знал, понимал, — что не сможет их переубедить. — Ты не заставишь меня… — начал Илай, но Гай перебил его, не дослушав: — Щиты подними. Ему повезло, что Илай подчинился, или Илаю повезло подчиниться, но печать Света Гай поднял едва ли мгновением спустя, растянул, наполняя дармовой, как он знал теперь, силой мира, и бросил на деревню и кусок леса, куда дотянулся. Ударило. Прошило резкой болью в висках и шее и застыло привычными иголочками в кончиках пальцев. — Ты… — Все, — он поднял руку и Илай замолчал. — Тьмы больше нет. Собирайтесь, я предупрежу голову и твою хозяйку, — Стас и Ларрэ послушно кивнули, Илай же стоял и смотрел. — Илай, не спорь. Довольно. Ты попытаешься повторить Вешну — и они умрут, умрут все, понимаешь? Темный сглотнул и медленно, неохотно дернул подбородком в знак согласия. Не кивок, но Гай мог жить с этим, мог жить с его обидой и расстройством. Боги помогут, юный герой дойдет своим умом, когда для геройств не время. Быть может, не сразу, но горячность — он знал на собственном опыте — есть то, что вполне успешно лечат годы. Собирались быстро. Пока Ларрэ укладывал их нехитрые пожитки, а Илай и Стас, отнекиваясь, принимали дары деревенских, Гай успел поговорить и с головой, и со вдовой, той самой, чей сын погиб в лесу, в чьем доме жил Илай. Пару фраз лишь она ему сказала, голова был куда как многословнее, но скрылась в доме и вернулась мгновением спустя с плащом темного сукна, на диво дорогого для бедной деревушки, в который завернуто было нечто твердое и увесистое, хоть и небольшое. — Передай ему, маг, — она наклонила голову, глядя в землю. — Береги его, — он едва не спросил «от чего», но бледные губы дернулись в подобии улыбки раньше, чем Гай успел открыть рот. — Он юн и не знает, как жесток и беспощаден бывает мир. Разве не видел ты, как сгорают подобные ему? — она улыбнулась снова и ушла раньше, чем он успел поблагодарить или ответить. Сверток Гай впихнул Илаю в руки, и едва ли не вытолкал всех троих за околицу, поминутно оборачиваясь и отказываясь от двух плужных коней, единственных, что в деревне были. Вроде и быстро собирались, а вышло слишком долго, но все равно успели — со светлыми они не столкнулись ни на дороге, ни в лесу, хоть Ларрэ порой и вглядывался почти испуганно в деревья, а Илай хмурился и замирал на месте на долгие секунды, морщась, словно от боли. Иголочки Света, покалывающие пальцы, Гай тоже чувствовал, но понятия не имел, было то признаком близости иных светлых или остаточным проявлением пропущенной через себя еще в деревне силы. Можно было бы и спросить, конечно, но напоминать Илаю об их уходе он не хотел. С порывистого темного сталось бы сбежать, вернуться и ввергнуть их в неприятности еще большие. Хотя, куда уж больше, казалось бы. Возможно, с годами, Гаю стало недоставать живости воображения, но он все еще мог представить — куда. Видеть этих мальчишек на костре не хотелось, видеть себя — не хотелось вдвойне, поэтому он молчал, и старался не думать, и старался не встречаться взглядами ни с кем из троих все время пути сквозь лес. Оглядывался лишь убедиться, что никто не отстал и не потерялся, и продолжал упрямо вести их вперед. Как можно дальше от деревни и светлых майстеров, как можно дальше. Он остановился лишь когда деревья кончились, а они вдруг очутились на перекрестке. Не ко времени вспомнилось суеверие, о котором рассказывала еще мать так невозможно много лет назад. Мол, великий Лар, Пресветлый Бог Знаний и Покровитель Путников, ведает каждой дорогой мира, но перекрестки ему неподвластны, ибо то места — где дорога встречается с судьбой, и нет там иной власти, кроме власти темной госпожи, Мирэ, великой Богини, Хозяйки Смерти и Судьбы. Право же, он бы весело рассмеялся, если бы день этот был чуть менее насыщен событиями, а он сам — чуть менее истощен. А так: вышло хриплое карканье вместо смеха, на которое все трое вышедших вперед мальчишек обернулись недоуменно. Гай на них лишь рукой махнул. Выходило, что судьба. Судьба. — Куда? — спросил он чуть хрипловато, отсмеявшись, и Илай пожал плечами сразу же, а Анастас с Ларрэ вроде бы задумались. — Не в Риард, — Стас вздохнул, вдруг показавшись много старше, чем обычно. — Плохо кончится. — Я мало где был, — Ларрэ опустил голову и вздохнул. — Я — сирота и жил при Академии, мне нечего предложить. Видят Боги — видит Мирэ — он думал ответить также, но… Но. Он устал. Гай просто устал, просто хотел выдохнуть хоть на неделю, хоть на две, коль скоро оставаться где-то на дольше им попросту опасно. Хотел увидеть дворец герцога, эльфийское посольство, море и улицу, на которой вырос. Хотел вдохнуть пропитанный солью воздух и вспомнить, как это было, когда он верил еще во что-то, кроме силы. — Измир, — сказал Гай и шагнул вперед, не позволяя себе передумать. — Мы пойдем в Измир. Никто не стал с ним спорить. Они просто последовали за ним, не глядя даже в сторону иных, ведущих с перекрестка путей, а Гаю померещился тогда хрустальный смех Богини. Хозяйка была словно бы довольна его выбором, а Лар молчал, и оставалось лишь надеяться, что эта дорога и эта судьба не приведут их всех к смерти. Хотя разве не ей заканчивался любой путь? И он вовсе не собирался показывать Илаю свою Тьму. Он даже не уверен был, что продолжит учение, что призовет ее еще хоть раз после того сна и того пробуждения, но, Боги, эфемерный смех звенел в ушах, мешаясь с призраком детского плача, руку до плеча кололо иглами светлой силы, а впереди ждал город, в который он не возвращался десятилетиями, избегая привлекать к родным улицам хоть искру внимания Пресветлых. Умом он, еще только выйдя из академии, понимал, что едва ли кто узнает его там таким, едва ли майстеры даже заподозрят откуда он родом, но та самая суть трущобского щенка не давала изгадить подобие пути к отступлению. Да и не хотел он, чтобы Измир видел его таким: псом и палачом Ордена, продавшимся за горсть серебра и обещание лучшей жизни. Тогда не хотел, а теперь их путь лежал туда, а призрачные дети кричали, а мелкие иголочки боли продолжали терзать, и Гай просто не выдержал, не умея еще призывать силу и отпускать ее, не оформляя в чары, он сотворил знак, наполнил его Тьмой и лишь после развеял, а Илай обернулся еще на тень Тьмы, до того как он закончил даже, и радостно засмеялся, увидев. Так радостно, словно та темная не была такой же Тьмой. Так радостно, словно именем Тьмы не творили вещи, которым Гай даже названия подобрать не мог. Что-то больше, чем зло, что-то страшнее, чем кошмар. Возможно, именно эти мысли заставили его увести их с тропы. Возможно, иные. Кто бы знал, но он увел, и они снова ночевали среди деревьев, шли невдалеке от дороги, но не заходя на нее саму, затаивались, заслышав путников, только плечи Илая укрывал плащ плотного темного сукна, а с пояса свисал кинжал в простых кожаных ножнах до боли похожий на тот, что Гай оставил в доме ведьмы, но все же не совсем такой. Казались шуткой Мирэ, такие совпадения. — Мы можем заночевать здесь, — сказал он наконец, не в силах больше выносить тишину. — А можем попробовать дойти до Измира. Осталось несколько часов, но… — он выразительно поглядел на темнеющее небо и не стал заканчивать. — Давай здесь, — Стас остановился и задумчиво оглядел небольшую полянку. — К чему будить стражников в ночи. «Днем хоть не запомнят», — осталось непроизнесенным. Илай кивнул, скинул плащ и расстелил его на земле, а Ларрэ присоединился к нему словно бы невзначай, оставив им со Стасом заботиться о костре и прочем. Гай не возражал: днем тому обязанности разделили ровно наоборот. Хотя, были у него подозрения, что среди этих двоих все сделал Илай, не желая объяснять эльфенку — как и что. Казалось бы, такие разные, а сдружились. Гай смерил их задумчивым взглядом и махнул Анастасу рукой. Когда они вернулись, Илай уже спал, а Ларрэ вот к ужину поднялся не без удовольствия, будить друга, правда, не позволил. Тот и не проснулся. Ни — когда они смеялись, ни — когда укладывались на ночь. Глаза Гай закрывал с привычной с той памятной ночи опаской, ожидая щербатых бревен и ожившего кошмара, но не увидел, привычно же, ничего. Либо не запомнил, странно хотя, обычно он запоминал сны. Он думал об этом с утра, глядя на спящего, словно не лег раньше них всех, Илая. Думал, но разгадка не находилась, и Гай просто выкинул это из головы. Достаточно и того, что кошмар ушел. А если вернется, если обратится не сном, но явью — Илаю хватит сил и желания его остановить. Во всяком случае, он на это надеялся.