Баллада о борьбе

Когда княжич вернулся, реки не обратились вспять, с небес не пролился кровавый дождь, и даже земля не дрогнула, но что-то повисло в воздухе тревожной дрожащей нотой, звенело, вибрировало и росло, росло. Первым — ступил он на свои земли, поклонился вассалам своим и сказал им: — Коль можете — закройте глаза, зажмите уши и молите Госпожу нашу о милости, — и вассалы послушали его, а он кивнул и ушел, чтобы не вернуться. О том говорили вполголоса и громко, но ни одно из этих слов не покидало пределы его владений, ни одно не доходило до ушей жителей иных мест, вассалов других князей. Верность — не имела цены. Их верность — была оплачена кровью. Щедро лил кровь княжич, свою и чужую, в былые годы. Щедро, да все равно говорили — недостаточно. Говорили, что есть в нем изъян, есть сострадание, есть жалость, что заставляет руку дрогнуть, что останавливает от излишних жертв. Вассалы его знали накрепко: излишних жертв не существует. Княжич — тоже знал. Вторым — пришел он к своему князю, поклонился ему и сказал: — Я выбрал жену себе и княжну, мой князь. Дозволь готовить таинства, — и князь выслушал его и кивнул благосклонно, и он кивнул тоже и ушел, чтобы вернуться позже. Не в свои земли пошел княжич — в иные миры, чужие королевства, взяв лишь вернейших воинов из дружины своей, и воины те возвращались чаще чем он, возвращались с пленниками и заполняли подземелья дворца его князя, заполняли, покуда не осталось ни единой свободной камеры там, ни единого места, где можно было бы запереть еще одного. Шептались — великая будет свадьба. Шептались — довольна будет Госпожа. Назначили — Великие Княгини велели — на последнюю ночь второго месяца осени, и князь сам с супругою своей участвовал в приготовлениях, лил кровь свою и чужую на алтарь щедрым потоком, украшал город, замок и храм. На предпоследнюю ночь второго месяца осени княжич вернулся, и невесту свою он нес на руках, что самую великую ценность, казалось, даже не дыша, и укутана она была в бесценные шелка, шитые золотом и серебром, и тяжелая непрозрачная вуаль скрывала ее склоненное к его шее лицо так, что никто не смог разглядеть ни черты. Шептались — она невозможно красива, равна самой Мирэ. Шептались — она и есть Мирэ. Шептались — она человек, она эльдэ, она орчанка, она а’эйнн. Но никто — никто — не знал наверняка. Сутки оставались до таинств, когда город и храм убрали шелками и цветами, когда расставили чаши на жертвенниках Госпоже, когда прибыли в замок последние гости со своими спутниками. Величайшая из княгинь, любимая дочь Госпожи их, встала к алтарю Крови самолично и обагрила руки свои кровью первой из жертв. Первой — не последней. Нескончаемым потоком лилась в чаши кровь, и последние вздохи жертв сливались в один, единый, бесконечный стон, в гимн Госпоже их, в тризну по отдаренным жизням и праздничную песнь по судьбе новой, той, что предстояло родиться в этом храме нынче. Княжич шагнул в храм, едва солнце скрылось за горизонтом, а луна воцарилась на небосклоне единственной хозяйкой. Вошел один — ничьи шаги не вторили его шагам, но и не один тоже, ибо на руках нес он ту, которую собирался назвать госпожой своей и женой. Зароптали гости и свидетели, ибо каждую из традиций нарушал сейчас княжич, каждый из обычаев. Встал князь, а княгини опустили клинки и отпустили жертв, и взгляды их — взгляды всех бывших в храме — сошлись на княжиче, легли на него неподъемным весом, тяжким грузом, оковами легли, но тот будто бы не замечал их, продолжал шагать, не глядя ни на кого, кроме своей суженой, чье лицо скрывал шитый золотом плат, непрозрачный совершенно. — Остановись, глупец, — бросил ему князь, но княжич продолжал идти, и шаги его эхом расходились по залу, отдавались дрожью в алтарях. — Остановись, княжич, — опасно и в один голос проговорили две княгини у младших алтарей, но княжич продолжал идти, словно не слыша их, и кровь с алтарей, потревоженная, плеснула ему под ноги щедрыми брызгами, благословляя или проклиная. — Остановись, мертвец, — прошептала величайшая из княгинь, опуская жертвенный клинок и отпуская жертву, что кулем бесполезной плоти упала к ее ногам и осталась лежать там, безжизненно и недвижимо, и только кровь растекалась и растекалась широкой лужей, огибая туфли величайшей, расходясь на струйки и собираясь вновь в сложный, невозможно прекрасный узор. Княжич улыбнулся лишь ее словам радостно и безумно, но не остановился и тогда, нарушая рисунок узора следами подошв своих сапог. На главный алтарь уложил он свою невесту и княжну, как было должно, но не откинул покрывала с ее лица, не разорвал платье, дабы омыть тело ее жертвенной кровью — встал лишь перед тем алтарем на колени и закрыл глаза, не то в ожидании кары, не то в молитве. Кровь огибала его, текла вокруг, собираясь многолучевыми звездами, перетекая в печати, обращая пол храма в обещание аркана невиданной мощи, но тут же расходилась и покрывала камень ровным багрянцем, в котором мерцали, загораясь звездами и пропадая, черно-красные искры силы. Кровь огибала его, кровь обнимала его, кровь ластилась к его рукам, к его сути. Но. Кровь не отвечала. — О многом ли я просил тебя, госпожа моя? — прошептал княжич, не поднимая глаз и словно продолжая разговор, а не начиная его. Кровь молчала. — Сколько жизней я подарил тебе, сколько душ? Кровь молчала. — Разве не довольно пролил я крови? Кровь молчала, но рассмеялась величайшая из княгинь, как над лучшей шуткой рассмеялась, и смеху ее вторили княгини, князья — все, собравшиеся в храме. — Разве крови бывает довольно? — спросила величайшая, и кровь вторила ей мягкой капелью, сливающейся в перезвон, перестук, бесконечное «еще», «еще», «дай», «дай». И тогда засмеялся княжич. Засмеялся и кивнул, будто получил свой ответ, и поднялся с колен. Должно было: снять покров с лица и волос нареченной своей — и он снял. Должно было: поцеловать ее трижды — в лоб, уста и над сердцем — и он поцеловал. Должно было: смешать их кровь на алтаре и представить ее крови, а кровь ей — но ни единого вздоха не сорвалось с губ почти супруги его и княжны, ни единожды не дрогнули ресницы, а из черты, что провел княжич клинком по ее запястью не вытекло ни капли крови. Не угадали зеваки и сплетники, не в этот раз. Ни один не предположил верно. Не могла быть равной Мирэ та, что была в ее власти. — Она мертва, — проговорила величайшая едва слышным шепотом на потуги княжича. — Смирись. — Смирись, — эхом откликнулись княгини. — Еще, еще, — умоляла кровь, та, что растекалась по полу, та, что звенела нежной капелью в воздухе, та, что толчками вытекала из взрезанного запястья княжича на алтарь. — Разве смирения ты от меня хочешь? — спросил княжич снова, всех спросил и никого. Ответом ему была тишина. Ответом ему были тени, смеющиеся в углах. Ответом ему был хрустальный перестук каблучков по камню и накрывшая храм Тьма. — Чью жизнь мне предложить тебе за ее жизнь? — спросил княжич, и Тьма рассмеялась тоже, и каждый смешок резал, что лезвие. — Чье сердце поднести в ладонях? Свое? Кровь из его раны вдруг перестала течь. Воцарилась в храме тишина — абсолютная — и никто не смел нарушить ее ни вздохом, ни смешком, ни словом, ни движением. Княжич стоял, стоял недвижно, вслушиваясь в ту тишину, словно наполнена она была словами, а после — рассмеялся безумно и громко, рассмеялся, как смеются смертники перед боем, как смеются приговоренные, восходя на плаху. — По слову твоему, госпожа моя, — сказал княжич, и были те слова молитвой, были те слова клятвой, были те слова всем. И едва они отзвучали, обратилась кровь — вся пролитая — лезвиями, тысячами лезвий, что взмыли в воздух, ища плоть, ища жертв, ища кровь к крови. И та же кровь — вся пролитая — напоенная силой и отчаянием вливалась в мертвое тело княжны и изливалась из него, из тысячи тысяч ран, чтобы влиться снова и снова исчезнуть, пока не взрезал княжич собственную грудь, не набрал своей крови в ладони и не напоил свою нареченную, и тогда кровь осела на камень, впиталась в него и исчезла, словно бы и не было ничего, и только княжна на алтаре вдруг вдохнула и открыла глаза, а величайшая из княгинь развеяла полог Тьмы, коим была укутана и вдохнула тоже. — Как посмел ты, — сказала она, — пролить кровь своих сестер и братьев, своих князей и княгинь ради жизни никчемной человечки? В руках ее оказалось вдруг два сотканных из крови кинжала, и упал бы княжич замертво в тот же миг, но в грудь ее — в грудь величайшей — неслышно и плавно вошло узкое лезвие чистой Тьмы. Вошло и провернулось. — Кто ты, — сказала мертвая, ставшая живой, руками вырывая ее сердце из груди, марая парчу и золото своих одежд, но словно того не замечая. — Кто ты, чтобы его судить? Черным пламенем вспыхнуло сердце в ее ладонях. Рассмеялась Тьма. Князь склонился перед своей Княгиней.