Баллада о борьбе

Солнце жарило с самого утра: Алеф недовольно кривился и искал самую густую тень, Гай щурился и стащил рубашку, чтобы лучше загоралось, Анастас сидел невероятно задумчивый, будто и не замечая палящих лучей, а сам Илай развалился в теньке на бревне и мучал лютню. Право, чем еще заняться честному темному иерарху в преддверии битвы. Не жертвы же приносить, в самом деле, и не молиться? На сложном переборе струна сорвалась с протяжным звоном, он выругался себе под нос, а Гай засмеялся, подходя ближе. — Да брось ты ее, ради богов. Нашего кровососущего брата все равно не удовлетворишь, а на мой, человеческий, взгляд играешь ты вполне прилично. — Не хочу прилично, — капризно протянул Илай и вздохнул. — Хочу хорошо. Гай снова рассмеялся, отобрал инструмент и начал наигрывать что-то простецкое, почти деревенское. — Опять? — прорычал Алеф откуда-то из чащи. Сбоку, но тоже из глубины раздался веселый женский смех. — Осторожно, леди мои! — крикнул Гай. — У вас там злой и голодный вампир! — Боимся-боимся! — весело подтвердили из леса означенные леди. Так подтвердили, словно бояться следовало вампирам. Илай засмеялся, поправляя скатку плаща под головой. Для пущей мягкости и удобства. Последнее время он не мог без смеха вспоминать самого себя еще дома, в юности, при дворе родителей. Когда мастер Льон тащил его к водопаду, в пещеры или в Храм, а он ныл, вздыхал и страдал по отсутствующим удобствам. Получите и распишитесь, всех удобств: помыться — в реке, туалет — в кустах, баня — в дне верхом. А ежли желаете поспать на перине, то вот там за лесом светлое войско, вам через них ближайший город завоевывать, ваше бывшее ахейнское высочество. Дурная человеческая транскрипция прицепилась так, что не выдрать, он и в мыслях уже иначе не произносил. Ахейн… Ладно, вот обзовет Ларрэ ельфом — тогда и будет думать. Знать бы еще, где тот Ларрэ. Не случилось ли чего? Улыбка пропала с лица, будто стерли, Илай открыл глаза, встречая внимательный и понимающий взгляд Гая. Да, все они думали. Все они волновались. Целитель и эмпат ушел позавчера — и не возвращался. Схватили? Пытают? Встретил родню? Кто б знал. Илай и правда немного переживал, но был готов ждать его возвращения сколько потребуется. Вот Стас страдал сильнее, много сильнее. Чувствовал себя ответственным за юного эльфа, наверное, а может, Илай не замечал просто, и они были ближе друг другу, чем казались. Признаться честно (хотя он бы ни за что не признался, не им), Илай был ненамного старше годами. Но своеобразный жизненный опыт и грань силы делали свое черное дело. Чаще всего он ощущал Ларрэ как ребенка, непоседливого и наивного. Его хотелось воспитывать, о нем хотелось заботиться — эдакий младший брат. Пропал вот только братик непрошенный. А куда пропал, зачем пропал — неизвестно. Илай вздохнул, рассеянно улыбнулся Гаю, протянул руку и стряхнул с плеча того налипшую травинку. Ночной ритуал что-то изменил в них всех, но по старшему из магов, по человеческому его брату прошелся сильнее всего. Даже шрамы, казалось, сгладились. А может, то мир Льда. Много ль Илай приглядывался к нему в эти дни? Травинка окрасила пальцы зеленью, и пока он оттирал их о штаны, Стас поднялся со своего места, дернул головой почти нервно и отчего-то не глядя в глаза. — Я пойду, — прозвучало хрипло. Когда-то этим голосом он слышал совсем другие слова, другие звуки, нечленораздельные, глухие, зовущие. Но — разве время для этого? Позже разберутся, после битвы, после всего. Понравилась ли Стасу прошлая ночь? Отдавалась ли так же истомой во всем теле? Может оттого в глаза и не смотрел? — Куда? — спросил все ж Илай, отогнав ненужные сейчас мечты. — Поищу Лару. От человеческого именования передернуло, но Илай все равно поднялся, уступая иным желаниям и не желая думать хоть раз. В пару шагов сократил расстояние между ними и обнял Анастаса, крепко, жадно, именно так, как хотелось. Возлюбленный и соратник смущенно фыркнул в волосы и смазано поцеловал куда-то в висок, коротко обнимая в ответ и тут же отпуская. — Я быстро, — пообещал он. — Мы дождемся, — ответил Илай с улыбкой, и пошел обратно на свое место, по ходу отобрав у Гая лютню. Тот, впрочем, и не сопротивлялся. Лютня не сопротивлялась тоже. Напротив — откликалась, как никогда. Анастас давно ушел, а он все лежал рядом с Гаем, перебирая струны. Было хорошо, спокойно, едва ль не томно и радостно, но лютня отчего-то плакала, рыдала, надрывным чаячьим криком пробуждая лес и таящуюся в тенях тьму. Тьма вообще откликалась неожиданно легко, туманной дымкой скользила вокруг, перетекая, стелясь по траве, ластясь к рукам. День силы. Хорошо бы и впрямь сегодня… Звуки рога заставили их вскочить, из леса вылетел Алеф сотоварищи, уже верховые, уже в полном боевом облачении. Илай слышал замысловатую песнь, Илай лучше всех знал, что она обозначает — и не верил. Дождались. Светлые не выдержали, светлые напали. И в такой день. Доспех проступил поверх одежды сам собой — он даже не звал, просто подумал — как и клинок в протянутой руке. Левой. Человеческие традиции сие не омрачили, а учение у Сирина лишь укрепило, и Илай традиционно оставлял правую для пассов и щитов. Не воин, не маг. Где-то между. Разве не все они? — Мирэ… — прошептал он и оставил молитву неоконченной. Да, и не молитва то была. Скорее, приглашение. Где-то позади командовал Гай, строил их странную и неправильную армию, а он шел сквозь ряды тех, кто уже вышел на поле. Шел, касаясь их собой, своей силой, полами сотканного из тьмы и льда плаща, покрытого замысловатыми узорами черного, сияющего на солнце инея. Шел — и день становился ночью, тучами затягивало небо, чудилось, если приглядеться, можно разглядеть звезды. Он остановился в третьем ряду за спинами тех темных, что можно было хоть с натяжкой назвать бойцами и солдатами. Он ждал. Гая справа он не увидел — почувствовал. Короткое касание силы и будто камешек мозаики где-то под сердцем встает на место, и краски мира становятся ярче, глубже. Иллюзорная ямка над сердцем пустовала. Анастаса не было. — Где он? — шепнул Илай. Гай ответил лишь вздохом. — Сложите оружие, — рокотом пронеслось над полем со стороны холма со светлой ставкой. — Покайтесь, отриньте тьму. Илай улыбнулся, зачерпывая клубящуюся вокруг силу, и черной птицей отправил ее к говорящему. Рокочущий голос захлебнулся собственной кровью и затих. Воины радостно закричали. — Где он? — Накрой все маревом. Давай уйдем, без него — шансов меньше. — Они есть, Гай. Особенно сегодня. — Илай, глупо думать, что они пришли без козырей в рукаве… Он хотел согласиться, правда хотел, но нахлынула приливом шальная злая сила, и Илай оскалился, показывая клыки, а глаза замерцали — он знал — звездным серебром мира Льда, мира Смерти. — Так пусть достают их, брат. Пусть. — Нас не трое. — Нас довольно! — последнее слово прокатилось рычанием, его подхватили, закричали, завыли. Крик ширился и рос, полетели первые стрелы, первые заклятья, первые арканы. О, как же его тянуло вперед, как больно было смотреть на чужие раны, но Илай держал щиты, лишь изредка выпуская что-то боевое, держал их и ждал-ждал-ждал. Они давили, они шли вперед, пробивали себе путь, а светлые твари пятились все ближе и ближе к холму, к перелеску, прочь. Победа? И впрямь — победа? — Если у них и есть что-то в рукаве… Сквозь плотные тучи пробился лучик света, один единственный. Он осветил фигуры на дальнем холме — тонкую с растрепанными пшеничными волосами и высокую, кряжистую, закутанную в белый плотный плащ. В рукаве — было. Слово он услышал до того, как оно было произнесено, кольнуло над сердцем, там, где не хватало части, где не хватало потока силы. Он не удержит. Он не закроет. Они умрут здесь, умрут все эти люди, все кто поверил в него, все кто пошел. Во имя Матери их, во имя свободы, во имя справедливости. Во имя него. — Уходите, — шепнул он за миг до второго слова. За миг до того, как фигура в белом подняла к небу руки, до того, как над ней зажглась яркая, пылающая звезда. — Анастас… — прошептал он, но ямка над сердцем оставалась болезненно пуста. Крики вокруг из радостных стали отчаянными, возгласы торжества превратились в стоны боли. Они умирали, его люди. Они сгорали в пепел в этом свете, в этом бесцветном пламени, а он… что он мог сделать? Наверное, сама Мирэ подсказала ему ответ. — Уходите! — крикнул он, разрывая связку с Гаем и отталкивая его назад. — Уходите! — кричал на бегу, прорываясь вперед мимо еще живых и уже умирающих людей. Левую ладонь обожгло дикой болью, он вонзил черный клинок в землю, держась не за рукоять — за лезвие. Помедлил мгновение, долю мгновения, и присоединил к левой руке правую. Упал на колени и широко раскрыл уже почти невидящие глаза, шепча самую простую и единственно возможную формулу щита, вливая в него всю силу, до которой мог дотянуться. Белая звезда, казалось, пылала прямо перед глазами, выжигала его, сжигала заживо. Он чувствовал, как режет кожу, он чувствовал, как плавится воздух, чувствовал, как пламя вливается в него. Он уже не мог говорить, но продолжал шептать, остатками воли ощущая, как умирает Маи — искра Тьмы в беснующемся потоке Света, как дарит свою жизнь Сирин, не врагам дарит, но ему — туманный смерч и вихрь силы, что спасет еще десяток жизней тех, кто уходил. Это он ощущал тоже, шепча и выдавливая силу из себя уже не потоком, но по капле, как уходят люди, как уходит Гай, как скрывается в тенях иного мира Алеф. Они будут жить. Илай знал это. Не менее твердо Илай знал, что он — не будет. — За что? — шепнул он, будто поняв что-то, когда с последними каплями крови из него вытекали остатки жизни, когда последние темные воины покидали пределы проклятого поля. — За что… Он умер раньше, чем успел договорить.