Ночью

Сет всегда приходил ночью. Сливаясь с непроглядной тревожной мглой, он бесшумно, словно хищник на охоте, ступал по скрипучему полу, неслышно опускался на хлипкий, чудом еще не рассыпавшийся стул и замирал. Надолго. Он мог часами сидеть в старом доме на краю деревни, сложив на груди руки и скрестив ноги, и ждать. Пристально следить за каждым движением ее мертвецки бледного лица, вслушиваться в ее слабое прерывистое дыхание. Иногда по-змеиному ловко подползая ближе к ней, наклоняясь к ее больному телу, вдыхая кислый аромат застарелой крови и звериного яда, отравившего ее когда-то, освещая себе путь слабым мерцанием собственных глаз, сжимал ее холодную ладонь и согревал обжигающе горячим дыханием. Она не сопротивлялась. Порой ему даже казалось, что она его ждала, и это обжигало его и без того больную душу. Никто не смел остановить его. Никто не пытался ему воспрепятствовать, сделать что-то против его воли и стать ужином для его вечно голодных, диких псов. Никто из местных не мог запретить ему к ней приходить. Жители деревни, видя его у старого дома на отшибе, лишь отводили чуть виновато и испуганно глаза и тихо радовались (Сет знал! Он чувствовал их едкое, как кислота, как смех Таролога, торжество), что сегодня он не выбрал их. Ведь сегодня он пришел не за ними. За кем-то другим, менее удачливым, и к ней. Снова к ней.

***

Лесли всегда знала, когда приходил Сет. Даже в беспокойном, удушливом сне, где клыкастые пасти вновь и вновь рвали ее шею, она кожей ощущала его внимательный, изучающий звериный взгляд, горячее дыхание и холодную кожу рук. Ей казалось, что она уже привыкла к нему и ко всему, что он с собой приносил: к холоду, исходящему от него и к жару, что несли с собой его псы, к его долгому молчанию и таким же длинным, сбивчивым, не всегда связным и логичным разговорам, что порождал его не совсем здоровый разум. Но часто она пугалась, как впервые, когда увидела в деревне его, нарочито медленно обходившего их дома и оценивающе оглядывавшего вытянувшихся в струнку местных, и его псов, сбившихся в кучу у хозяйских ног, вываливших наружу длинные языки и не сводивших пристального взора с людей, трясшихся от животного ужаса перед ними и их безумным владельцем. В тот раз она, невысокая худенькая девочка, еще не до конца понимавшая, что именно ей угрожает, осталась цела и невредима, но долгий, отчаянный, поистине безумный взгляд, которым почему-то наградил ее Сет, не раз преследовал ее в холодных кошмарах. Везение не могло длиться вечно, и однажды он выбрал ее. Выбрал, но не убил. Лишь надорвал нить ее жизни и отпил сил. Люди тогда шептались, что с Лесли что-то не так. Где это видано, чтобы адские звери, оголодавшие и жестокие, бросили свою жертву, уже ощутив терпкий металлический запах и ядреный, пьянящий их вкус человеческой крови? Кажется, кто-то даже называл ее святой. Еще бы, она была единственной, кто побывал в пастях зверей Сета, и остался в живых. Определенно везение, но, по мнению Лесли, весьма сомнительное. Казалось, она одна знала правду, которую никто даже и не скрывал. Люди, смотревшие в тот момент, как дикие псы разрывают очередную жертву, перепуганные и молившиеся кому угодно, лишь бы их это не коснулось, не видели в тот момент Сета. Сета, побледневшего еще больше, чем обычно, чьи отчаянные, больные глаза наливались ядовитым алым, будто ее кровь ему на радужку капала... Сета, чьи белые губы впервые шептали приказ к отступлению... Тогда все и изменилось окончательно. Будто встало на свои места. В тот вечер, когда псы порвали ей шею, ей в бреду привиделась старуха, пришедшая в ее дом и бесцеремонно усевшаяся на кровать. Лесли задыхалась от боли, от едкого яда, текущего по ее венам, и не могла ничего сказать и сделать. Лишь лежала бесчувственным бревном после спешного ухода Сета. Женщина взяла Лесли за подбородок, всмотрелась в расширенные зрачки, качнула седой головой и цокнула языком. - Ты посмотри, не все еще для него потеряно, - пробормотала она себе под нос и, отпустив девушку, сказала уже громче, - Запомни: все закончится, когда к тебе придут два чужеземца и станут спрашивать о Сете. Старуха встала и, вдруг негромко рассмеявшись, бросила: - Закончится или начнется заново... Как знать... Она расстворилась в воздухе, оставив Лесли наедине с режущей, острой болью. Ее слова девушка на всякий случай запомнила.

***

Когда он пришел в следующий раз, его лицо было изуродовано кривым, рваным, никак не заживающим шрамом. Таким же, как на ее шее. Тогда на ее тихий слабый вопрос он негромко сипло ответил: - За все нужно платить, Лесли. За все. За то, что она осталась жива, и никто не умер, платить пришлось ему, поняла девушка. Те немногие селяне, что приходили ее проведать, смотрели на нее с нескрываемой жалостью и затаенным на глубине глаз, уже привычным страхом. Они пытались ее отвлечь от вечной, терзающей душу и тело боли. Что-то говорили, где-то натянуто и хрипло смеялись, на что-то жаловались. Ей, застрявшей между жизнью и смертью, было, в общем-то, все равно. Что с ними, что одной легче не становилось. Лесли, с нездоровым энтузиазмом и поглощающим душу страхом, лишь ждала Сета. Она и боялась его прихода, и предвкушала его со странным, незнакомым доселе, азартом. Быть может, потому что он с собой приносил облегчение и лекарство. Или из-за его больной, звериной преданности, с которой он часами взирал на ее бледное лицо и жадно следил за каждым ее вздохом, всякий раз будто убеждаясь, что она еще жива. А в лесу рычали сытые псы, и рыдали люди, потерявшие в ту ночь еще одного соплеменника. Узнай о ее мыслях местные, она бы уже давно не жила... Так или иначе Лесли сроднилась с болью и ночью. Они обе были спутницами Сета.