Лишь с ним цвела его душа

      Цзян Яньли больше всего на свете любила две вещи — свою семью и, как ни странно, цветы. Они были разными, росли практически везде, и все-все были безумно красивыми. Понять увлечения своей старшей сестры маленький Ваньинь просто не мог, несмотря на то, что его шицзе могла говорить о них часами напролёт, перебирая в руках тонкие свежие стебли, сплетая их между собой. Он прикрыл глаза, наслаждаясь припекающим солнцем, журчанием ручья и ленивыми трелями птиц. Редко можно было себе позволить выйти за пределы Пристани, но сегодня ему удалось увязаться следом за сестрой. Ребёнка трудно удержать на месте, особенно весной, когда сидеть в четырёх стенах кажется физически невозможным. — об этом знали и мать с отцом. Цзян Чэн довольно улыбнулся, краем глаза поглядывая на Яньли. Она тихо напевала себе под нос песенку, плетя маленький косой венок из розово-белых цветов, название которых он благополучно забыл. Тихо и спокойно так, как не было с тех, как в их ордене поселился самый настоящий кошмар, зовущийся теперь их братом. Он же был с ними, так? И где.?       Стоило Ваньиню обернуться, пытаясь высмотреть среди деревьев знакомую лохматую макушку, как на его голову тут же опустилось нечто увесистое.       — Ой, красиво-то как, — поражённо шепчет Яньли с широко раскрытыми глазами и Цзян Чэн в ступоре смотрит на неё, — А-Чэн, тебе так идут цветы! Жаль, лотосы ещё не зацвели…       Ваньинь вспыхивает, взволнованно опуская взгляд на своё отражение. Красиво? И ровно в этот момент из-за деревьев кубарем выкатывается шумная катастрофа в лице Вэй Усяня, шлёпаясь прямо в неглубокий ручей, разбивая его отражение на сияющие брызги.       — Вот вы где! — радостно восклицает он и замирает, уставившись на Цзян Чэна. Спустя пару секунд его звонкий смех разливается по округе.       — Не говори глупостей! — смущённо бормочет, исправляясь, Цзян Чэн, впихивая венок обратно в руки сестры, испытывая непонятное сожаление, когда видит, как лепестки мнутся под его пальцами, — Я тебе не юная барышня, в цветочках ходить.       Яньли хихикает, озорно сверкая глазами, и понимающе улыбается.       — Как скажешь, как скажешь! А-Сянь, — резко переключается она, притворно хмуря брови, — Вылезай, ручей холодный.       — Точно! Я за таким фазаном гнался, вам и не снилось…       Проходят дни, недели, месяцы — но настырная шицзе не оставляет его в покое: подкладывает изящные бутоны под руку, оставляет в его комнате букеты из полевых цветов вперемешку с сорняками, озорно вплетает стебли в волосы, когда он умудряется задремать в неположенном месте, потеряв бдительность. И он злится, потому что Вэй Ин постоянно шутит над ним, когда он судорожно вытаскивает запутавшиеся белые лепестки из чёрных прядей, а ещё потому что ему не нравятся цветы. Но он почему-то сохраняет каждый из них, засушивая между страниц ненужного сборника стихов, правда, некоторые из них ломаются и их приходится выкидывать, но это ничего — шицзе всегда приносит новые, даже когда он не просит.        Они сидят у озера, Яньли вплетает в его волосы нежно-розовые бутоны лотосов, а Вэй Ин вертится рядом, отвешивая шутливые комплименты «двум барышням». Ваньинь уже не реагирует на его язвительность по этому поводу, лишь изредка просит заткнуться. Потом поток едких замечаний прерывается резко и Цзян Чэн тихо фыркает, когда видит застывшего брата. На его руке красовалось тонкое колечко из свежих травинок, наскоро сплетённых между собой. Вэй Усянь больше не шутит и эта тема перестаёт раздражать…       Потом он становится уже юношей — и Яньли перестаёт приносить ему цветы, и почему-то от этого становится почти грустно, хотя он, конечно, никогда в этом не признается. Цзян Чэн никому не расскажет, что, на самом деле, любит цветы также сильно, как любила их сестра.

***

      Яньли больше нет. Осознание этого факта тяжёлым камнем оседает на сердце, норовя утянуть под воду, где никто не услышит даже предсмертного крика. Он не может сдаться, не может просто так бросить всё и уйти — теперь Ваньинь глава ордена, в обители которого каждый год распускаются сотни прекрасных цветов. Раньше они успокаивали душу, теперь же казались злобной насмешкой.       Цветы между страниц потемнели и поблекли, напоминая лишь жалкую тень того, чем были раньше. При жизни они были настолько ничтожными и неприметными, что даже не заслужили названия. И всё-таки сейчас они казались самым ценным сокровищем — наполняли опустевшую душу теплом и звенящим смехом, потому что хранили память. Эти сухоцветы помнили её руки, её глаза и тихое пение среди цветущих зарослей. Цзян Чэн боялся их выкинуть, потому что думал, что с ними уйдут и воспоминания — такие чёткие и живые, будто это было совсем недавно. Он знал, что поступает неправильно, что от этой книги нужно избавиться самому, иначе терзающие его по ночам кошмары никуда не уйдут, прочно засев в этой комнате. И всё-таки он перелистывает старые страницы, читая стихи и бережно касаясь сухих лепестков. Убирает сборник на полку и забывает до тех пор, пока снова не вспомнит, что остался один.

***

      Этого не может быть, нет-нет-нет. Словно впав в транс, Цзян Чэн наблюдает, как лепестки пылью осыпаются на пол; как под маленькими детскими пальчиками крошится его мир: сыплется на голову небо и покрывается трещинами земля под ногами. Ему кажется, что с тем, как сухоцветы исчезают в чужой ладони, её образ стирается из памяти. Больно.       — А-Лин, что ты делаешь?       Племянник ойкает, резко пряча руки за спину, но и этого простого движения хватает для того, чтобы древний сборник жалобно затрещал по швам и разлетелся на десятки исписанных стихами страниц, укрывая собой немногочисленные уцелевшие сухоцветы, до которых ещё не успели добраться руки юного Цзинь Лина.        Ребёнок смотрит на разлетевшиеся листы широко раскрытыми глазами, хлопает ресницами совершенно невинно, поджимая дрожащие губы. У Ваньиня нет сил на ругательства или крики, у него больше нет сил ни на что. Потому что одно напоминание о сестре только что уничтожило другое. Он сам виноват. Он не должен был оставлять книгу на… О чём ты, чёрт возьми? — мысленно шипит он на себя, — Я не должен был оставлять А-Лина одного. Плевать на книгу и дурацкие цветы.       И всё-таки он болезненно морщится, когда со следующим шагом раздаётся сухой хруст.       — Ну и чего сопли распустил? — вздыхает он, присаживаясь перед своим горем на корточки. Жулань шмыгает носом.       — Я хотел… посмотреть. А они… они…       Не дожидаясь, пока у ребёнка начнётся истерика, Ваньинь прижимает его к себе и подхватывает на руки. А-Лин всхлипывает куда-то в его плечо и он снова вздыхает, смотря на воцарившийся беспорядок. Пусть так, — думает мужчина, — Давно нужно было избавиться от этого мусора.       И всё-таки, ему больше никто и никогда не дарил цветы.

***

      Когда-то да нужно смириться с утратой. Сделать выбор: продолжать цепляться за прошлое или всё-таки вспомнить о том, что существуют и другие люди, на которых стоит обратить внимание. Это может быть несносный племянник, запальчиво обещающий стать самым великим заклинателем и горделивый настолько, что даже павлины смущённо складывают хвосты. Или же… Личная головная боль и лекарство от неё одновременно. Знакомый настолько давно, что кажется — вечность. И всё же…       — Почти пришли, — мягко отвечает Лань Хуань на вопросительный взгляд, и Цзян Чэн со вздохом продолжает путь по извилистой тропинке.       И всё же он понятия не имеет, что у него в голове.       Нужно же было так подставить самого себя, бросив вызов тому, кто проигрывать не хотел. Особенно в тех делах, которые касались главы Юньмэна. Интересно, много ли вопросов они вызовут, если их застанут в такой глуши, да ещё и посреди ночи? Где вообще…       — Ива, — коротко поясняет Сичэнь и вновь улыбается, когда лицо Ваньиня принимает страдальческое выражение.       Он видит, как за ветвями блестит вода, но не привели же его сюда для того, чтобы показать водоём? Пусть даже и очень красивый, пусть — залитый лунным светом и украшенный рамкой из листьев ивы, пусть в компании самого прекрасного на свете мужчины. Всю свою жизнь Цзян Чэн прожил на озере, и уж водой его точно не впечатлить.       И кто его только за язык тянул. «Ну давай, попробуй удивить» — что за ребячество? Сколько ему лет, в конце концов? Но и Лань Хуань тоже хорош: заявился средь ночи в Пристань Лотоса. Хвала небесам, тайком. Хотя как посмотреть…       Их отношения нельзя было назвать простыми. Было сложно, потому что Ваньинь — это Ваньинь. И он обладал удивительной способностью вмиг разучиваться говорить, делать что угодно и даже думать в присутствии Сичэня. Впервые за долгие годы он подпустил кого-то настолько близко и прошло много времени, прежде чем он сумел унять свой страх. Или, по крайней мере, немного его приглушить, чтобы не дёргаться от любого проявления тепла.        На удивление, практически весь путь Хуань молчал, лишь изредка направляя, что могло насторожить человека, плохо его знающего. Цзян Чэн не мог назвать себя специалистом в отношении Сичэня, но сейчас был уверен — волнуется. Потому что подарки в их отношениях ещё не приподносились, и этот — первый.       Сичэнь останавливается перед лиственным пологом и ждёт, когда Ваньинь подойдёт ближе. И хочется развернуться, потому что даже встать рядом — тяжело. Он не заслуживает.       И всё-таки делает шаг, когда Лань Хуань приоткрывает полог.       И тут же едва не падает на колени, потому что сердце стискивает боль.       «А-Чэн, смотри, какой красивый! Такого нигде больше не увидишь, и найти его сложно. Только по ночам цветёт!»       Ноги почти отнимаются, но он находит в себе силы сделать несколько шагов и замирает, уставившись на берег, где одиноко сиял белизной цветок. Тонкие лепестки загибаются точно к небу, словно просят отсыпать звёзд. Он ослепительно чистый в лучах лунного света так, что болят глаза, но взгляд отвести невозможно. Кажется, что это лишь навеянная злым духом иллюзия. Просто потому что на свете не должно существовать ничего настолько прекрасного.       — Я случайно нашёл, — тихо говорит Сичэнь, стоя в шаге позади, — Подумал, тебе может понравиться. Хотел сорвать, но это показалось неправильным…       «А-Чэн, руки! Я вижу, что красиво, но срывать не нужно. Давай лучше просто посмотрим?»       Всё ещё не веря, он медленно присаживается на корточки. Сердце воет, кричит убираться прочь от этих воспоминаний. Ему больно так, что он не может дышать, не в силах проглотить вставший в горле ком. Моргает часто-часто, кусая губы. Невыносимо.       Лань Хуань всё ещё стоит поодаль, чувствуя, что что-то всё-таки вышло за рамки его ожиданий, но не предпринимает ничего. Он затаился, потому что сейчас реакция Цзян Чэна важна как никогда. Пусть и хочется до безумия подойти, присесть так рядом и провести рукой по длинным волосам, он держится. Пока ещё.       А Цзян Чэн утыкается лицом в сложенные руки, замирая так, и дышит медленно и глубоко, стараясь успокоиться. Стыд, жгучий стыд подобно ожогу расползается по всему его телу, заставляя пылать уши и щёки. Ваньинь смотрит на цветок, хочет коснуться, да только ему кажется, что от одного касания тот рассыплется.       Сичэнь смотрит на Цзян Чэна и думает о том же. Только цветок тут не при чём.       — Удивил, — наконец, тихий голос прорезает тишину. Хуань не может увидеть улыбку Ваньиня, но он её слышит. Хочет подойти поближе, но тот вдруг резко поднимается на ноги.        Цзян Чэн избегает взгляда глаза в глаза, проходит вглубь полога, сначала садясь, а потом и вовсе ложась на мягкую траву. Сичэнь подходит ближе, хочет хотя бы спросить, но чужие руки внезапно утягивают вниз. Он охает, но замечает чужой взгляд и поднимает голову. В листьях ивы танцевали тусклые светлячки.       — Спасибо, — тихо-тихо, но под плотным пологом ветвей это звучит особенно громко, — Спасибо…       Цзян Чэн не смотрит в глаза, он вообще, кажется, никуда не смотрит — его взгляд застыл зеркальным озером с десятками отражений золотых огоньков. Он дышит тяжело, поджимает губы и не знает, куда деть руки. Он хочет сделать что-нибудь, очень сильно хочет взять — и решиться наконец, преодолеть эту невидимую стену, подпустить кого-то настолько близко. Но ловит мягкий выжидающий взгляд Сичэня и понимает — слаб. Он слишком слаб, чтобы решиться. Поэтому и вовсе поворачивает голову в противоположную сторону, выдыхая очередное:       — Спасибо.       И так, так сильно ненавидит себя за проклятую трусость.       Чужие пальцы касаются подбородка осторожно, но в то же время — требовательно. И хочется скрыться, убежать от этого внимательного взгляда, что пробирает до костей. Безумие, — думает Ваньинь. И Лань Хуань его целует.       Поцелуй получается немного смазанным, потому что Цзян Чэн цепенеет. Сичэнь умеет так, как нужно – нежно и осторожно, потому что знает, что Ваньинь боится. Надави чуть сильнее – и убежит в свою пристань лотоса, затерявшись среди таких же прекрасных цветов, вновь начнёт покрываться шипами, наскоро штопая распахнутую душу.       Лань Хуань целует открыто, сверкая тёмными глазами, но Цзян Чэн так не умеет, поэтому смеживает веки, стыдливо прячась от прожигающего взгляда, но даже так продолжает его чувствовать. И медленно растекается жар от самого сердца, пульсируя в венах, назойливым звоном стуча в голове, когда чужие руки мягко обвивают не тело — саму душу, бережно баюкая, словно годовалое дитя.       Воздуха мало, ужасно мало, Сичэнь отстраняется и Ваньинь к нему тянется. Касается чужой шеи невесомо совсем, притягивая обратно — нет, не отпустит, потому что слишком хорошо, потому что безопасно. Потому что Лань Хуань рядом, живой, любящий кого-то такого, как он. Поэтому Цзян Чэн и отвечает жарко, пылко, пытаясь задушить оседающее в лёгких чувство вины. Он распаляется до грани, до сладкой тянущей бездны в груди, но...       — Не здесь, — шёпот, от которого алеют уши и заходится в безумном ритме сердце, — Не сейчас.       И что ему остаётся? Только спрятать лицо, уткнувшись в чужое плечо, пока ласковые руки касаются настолько нежно и невинно, что на смену удушающему жару приходит благосклонная прохлада. Он пропал, окончательно и бесповоротно. Цзян Чэн чувствует, что едва ли сможет дать того, чего Сичэнь заслуживает по-настоящему. Не такого, как он — израненного и оттого недоверчивого. И всё-таки, пусть язык обжигает горечь, он не может удержаться от глупого признания.       — Мне очень нравятся цветы.