Всё, что между нами было, оно такое...другое

      Юра был сам не свой, но не в таком агрессивном плане, в котором все привыкли его видеть во время его «периодов». Он был скорее в непонятках. Какой-то задумчивый и все время пытающийся загрузить систему. Было неизвестно, что творится у него в голове, но заторможенные движения и перемывание абсолютно стерильной кружки в сотый раз наталкивали на мысль, что не все хорошо. Сам не свой. А чей тогда?       В те моменты, когда он залипал своими черными глазами в стену, его тело покрывалось приятными мурашками от воспоминаний. О чужой руке, о том, что её обладатель сам не раз застонал ему на ухо сквозь «люблю» и «как же сильно». И ему понравилось это тогда. Он утонул в этом, растворился. Но это было так страшно. Все его эмоции и чувства в Тот самый момент слились во что-то необычное и неизведанное для него, такое новое и пугающее. Приятно сжимало живот от воспоминаний, даже голова начинала кружиться. Но как принять, что так хорошо ему было от какого-то мужчины? Хотя, почему «какого-то», вполне конкретного, л… в общем, мужчины. Кости.       Телефон весело щелкал новым уведомлением каждый час, а Юра уже и не отвечал. Поначалу да, сказал, что доехал до дома, что все хорошо и скоро придет Серёжа, а потом… постепенно отворачивал экран, сваливал все на двойные смены и усталость, на загруженность и какие-то областные тёрки. Не понимал, почему. Он хотел быть рядом, хотел повторить событие и довести дело до конца, но ему было так… стыдно. За то, что его игривость и уверенность так резко сменились на ступор. За то, что не смог сказать: «Костя, я просто пока не могу, я еще слишком боюсь себя» утром. Хотя почувствовать ладони на плечах очень хотелось, но Уралов не стал его донимать прикосновениями даже на прощание. За то, что так громко стонал. За то, что чувствовал. А чувствовал он много. Много и сильно. И его впервые парило, насколько нелепо он выглядел со всей этой отдачей и нежностью, как страстно целовал и просто не хотел, чтобы Костя хоть на секунду останавливался. Сильное теплое тело, подчинившее его себе, прижимающее к кровати и согревающее. И так плохо становилось от этой мысли. Как будто он сломался. Не выдержал напора всех этих чувств и из глубины его души вырвалось что-то, чего сам Юра никогда не подозревал найти внутри себя. И его последний стон. Как будто в этом сексе что-то было, что-то еще, какой-то секретный ингредиент, острый и сладкий. То, что с ним произошло в этот момент, казалось таким невероятным, и от того таким неправильным. Как он мог позволить себе быть таким? Поддаться, уступить? Расплавиться от жара. И он был действительно готов сесть Косте на колени, хрустнуть худыми пальцами и подарить все то же самое. Но в тот то момент и не смог смириться с этим. С тем, что они не просто «потрахались». Что Юра в этот момент чувствовал не только себя, не только собственные с головой накрывающие ощущения, он чувствовал Костю. Его заботу, его восторг, его дрожащие руки, его волнение и его счастье. Нет, Костя и так весь светился, постоянно сверкая своей улыбкой и золотом в глазах, но это было другое счастье, как будто разделилось на двоих и стало убежищем для обоих. Юра помотал головой, вытаскивая сигарету из куртки. Морозно на улице. Накинул капюшон, пряча лицо и, опустив взгляд, пошел к своему подъезду, жадно вытягивая из сигареты такой необходимый никотин. И хотелось, как без слов договаривались, быть в Екате еще вчера, уже лежать на коленках и грешным делом материть Санька за то, что отобрал такие ценные выходные, но переступить через себя и открыть рот не хватало сил. И за это тоже было стыдно.       С неба сыпался то ли дождь, то ли снег, то ли всё и сразу, челябинский ветер залетал под куртку и неприятно морозил. От чего еще сильнее хотелось нырнуть в теплые объятия и просто сладко заснуть. Без этой тяжелой неопределенности. Растаять, как эта холодная капля на горящем кончике сигареты. Ветер, перестань курить мои сигареты, купи себе свои! И так тошно. Капюшон сполз на глаза пониже, так, что торчал только один челябинский нос. Смотреть вперед не хотелось — лишь под ноги, чтоб не оступиться случайно снова. У двери подъезда, кажется, стоял и курил сосед из двушки напротив, тихо что-то приветственное мяукнул, Юрка даже не кивнул. — Юра! Ну какого хуя опять происходит?.. — Усталый тихий возглас вывел Татищева из своего задумчивого облака, и он поднял взгляд на приехавшего в Челябинск Константина Петровича.       Юра, по своему обыкновению, должен был быть у Еката еще вечером пятницы. Но замком тогда никто так и не щелкнул. В субботу утром тоже. Поэтому пришлось мчать в Челябинск сквозь вечернюю непогоду, лишь бы выяснить, что произошло в его голове снова. — Костя? — голос его был тихим, не таким, как обычно. Сигарета замерла около бледных губ, а взгляд черных глаз зацепился за лицо Уралова. — Нет, господь бог. Юр, что опять произошло? — а у Кости сердце страхом сжималось, дышать не получалось. Хорошо, первые пару дней просто понимал, что Юре нужно время. Пока гостил у Саши, все еще был уверен, что между ними все хорошо. Верил в то, что Юрка говорил о своей работе. А когда он так и не переступил порог с какой-нибудь странной его фразочкой, сердце, окутанное чарами влюбленности, наконец, заныло и поняло, что все вообще не так гладко, как казалось ослепленному Косте. Он попытался подойти и прикоснуться, но Юра, скованный стыдом, отстранился, посмотрев высокому мужчине в глаза. — Прости меня. — Что? — ай. Почему в груди так больно? — Я… просто прости меня. — почти шептал Юра, отведя взгляд, так невыносимо было смотреть на то, как в Костиных глазах появляется столько боли, как он, буквально, трескается, распадается на миллион маленьких кусочков. — Я так сильно разочаровал тебя? — Юра… — Костя не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Дрожь в руках и ослабленные колени, как будто сейчас свалится на этот мокрый неровный асфальт. — Да я сам себя не понимаю. Я так старался, так пытался побороть в себе все это, но я просто не смог. Не смог. Блять, Костя. — первый истлевший бычок полетел в мусорку, и его тут же заменила вторая сигарета. — Все что между нами было, оно такое… — он скривил лицо, затягиваясь поглубже в легкие. — другое. — среди всех слов выбрал самое банальное. Не оскорбительное, не жесткое, такое простое, но Костя почувствовал, как он треснул напополам. — Ты прости что я так долго не писал тебе и прятался, я просто… мне просто нужно было время. — И сколько? Сколько ты бы смог вот так делать? Сколько бы ты еще тянул, прежде чем послать меня? — прохрипел Уралов совершенно не своим голосом, тяжелым, мертвым. Разбитым. Неживым. — Послать тебя? — Юра слегка повысил тон голоса, резко поднял взгляд на Костю. — Ты думаешь, я пошлю тебя? — А ты сейчас не это делаешь? — Костя сжал челюсть и медленно опустился на заборчик, ограждающий клумбу. Все тело тряслось так сильно, будто Екатеринбург переживал землетрясение. — Ты вот сейчас… серьезно, да? — нервный и истерический смешок вылетел изо рта вместе с клубочком дыма, и Юра запрокинул голову, ловя холодные отрезвляющие капли. — Ты реально ничего не заметил? — их глаза встретились, и Юра впервые за эти две недели слабо растянул губы в улыбке. Не в счастливой или радостной, скорее разочарованной. — А что я должен был заметить? — Да ниче, Уралов. Забудь. — махнул руками, подошел, и приземлился рядом, на этот мокрый холодный и тонкий заборчик, повторив позу Кости. У него была низко опущена голова, шея почти пополам согнулась, и Юре пришлось занырнуть, чтобы увидеть лицо. А из глаз на пальто и колени медленно капали слёзы. Золото потухло почти полностью, и этот открытый неживой взгляд. — Костя. Я блять не собирался слать тебя нахуй. Единственный, кого мне хочется туда послать — это я сам, потому что я нахуй ебанная катастрофа. Хватит этого, я обещал. — Обещания этого Костя никогда не слышал, но сколько же в нем проснулось удивления, когда его к себе притянули за руки, уложив на плечо. Из глаз полилось еще больше слёз, и он извернулся, уткнувшись в прокуренную куртку и просто тихо заплакал в худое плечо, сжав пальцами кусок светлой скрипучей ткани. Трясся, как котенок. Но ни звука не выронил, ни одного громкого всхлипа. Беззвучно, пока Юра, приобняв его за плечо, аккуратно сжимал пальто пальцами. Стало еще стыднее. За эти слёзы. И за то, что напугал, и так сильно, что даже его собственная оплошность уже не казалась чем-то столь же страшным, как осознание того, что Костя на самом деле так сильно за него держится. А Юра? С его загонами, заебами, оскорблениями, гомофобией, страхом, стыдом… как много боли еще сможет причинить? И пробежала мысль. Может, и вправду закончить все сейчас? Отпустить, дать возможность дышать спокойно, без удушающего дыма вокруг. Но так же быстро понял, что не сможет. Физически не сможет сейчас отстраниться и сказать эти слова прямо ему в лицо. Почему? Ктож этот ваш Челябинск разберет… Просто понимал, что разрушать он заебался. И почему-то очень хотел построить что-то новое, спроектировать, создать чертеж, сделать макет, возвести что-то прекрасное. Конкретно сейчас и конкретно в этой ситуации. — Пошли домой. Там кофе и тепло. — Успокаивать он особо не умел, поэтому просто взял за рукав и потянул на себя.       В сумраке ночи, под жёлтым фонарем, теплая широкая рука резко и так отчаянно вцепилась в холодную ладонь, сжав до боли.