Всё, что между нами было, оно такое...другое

      Видеть слезы настолько стойкого человека было ужасно странно. Екатеринбург, даже когда все шло прямиком в ад, не позволял себе ударяться в слезы, печаль. Даже когда напрямую говорил, что не знает, что делать дальше и как жить, все равно сохранял строгость и спокойствие. Но не сейчас. Сейчас он просто сидел на стуле, положив локти на стол, закрыл лицо руками и абсолютно беззвучно тряс плечами. Юрка даже не знал, что мог сделать, в такой ситуации он оказался впервые. Решил, что ничего особенного сделать не может и просто тихонечко налил ромашковый чай на полкружечки, чтобы трясущиеся уральские руки не разлили все на себя, поставил рядом и присел на стул. Было страшно. И от слез, и от молчания, и от реакции, и от всего, в общем то. Хотелось положить руку на плечо. Скользнуть ладонью по шее, обнять и прижать к груди, и просто сделать так, как недавно сделал Костя — высказать все то, что так долго в себе прятал, но просто не мог. Как вообще это можно принять? Голову разрывает от противоречивости. Да и что говорить то?       Сколько прошло времени — неизвестно, оба были настолько в себе, что забыли обо всем. Первый вернулся Костя. Одним движением стер с глаз остаток капель, но, когда убрал руки, понял, что его лицо безнадежно мокрое. Пришлось подняться и дойти до какого-нибудь полотенца. Юра очнулся в этот момент. Проводил друга взглядом, вытащил привычную сигарету. Закурил. Костя вернулся, слегка подрагивающими пальцами взял кружку с чаем и аккуратно отхлебнул глоток, присаживаясь рядом. Успокаивать он все еще не научился, глупый чай. Тишина потихоньку затягивалась и начала казаться неестественной, напряженной. Уралов сдался первым, несмотря на подрагивающий голос и все еще мокрые ресницы. — Нам придется до чего-то договориться. — Юра закивал. Он и сам это прекрасно понимал, но переступить через барьер шуточек и страх пока не мог, поэтому молчал, чтоб не сболтнуть лишнего. Ситуация казалась ему куда серьезнее, чем их обычные ссоры, поэтому он старался изо всех сил не взбесить Костю и не взорваться сам. — Я тебя прошу, Челябинск, не испытывай моё терпение. — прозвучало грубо, Юра тут же поднял свои глаза на Костю, нахмурившись. — Я не испытываю. — пробурчал он, теребя край пачки сигарет пальцами, поджал губы. — Просто думал, что важнее дать тебе время. — Зачем? Я очень не хочу оттягивать этот момент, когда ты решишь, что моё место где-нибудь подальше от тебя. — Я уже сказал, что не собирался слать тебя нахуй, ты с чего это взял вообще? — То есть ты считаешь, что всё твое поведение — это как надо? Ты вот никогда не думал, что мне тоже может быть, ну, мягко говоря, неприятно. — Думал. — А позволь спросить, какого черта ты тогда так делаешь? Почему ты не можешь просто взять и сказать мне, что… — Ты заебал, Костян. Я тебе миллион раз говорил, почему. Ты сука так-то тоже не всегда жаждешь со мной общаться, если ты, блять, не заметил. И с чего я должен? — Потому что это важно, блять! — грозный голос сопровождался хлопнувшей по столу ладонью. — Кому?! — от нарастающей громкости резало уши. — Мне! — Да знаешь что, блять?! Я НЕ МОГУ ТАК! — взрыв Юркиных чувств начался, как обычно, с агрессии. Ну, это хоть что-то после двух недель полного затишья. А Костя то и не был против, знаете, когда так долго живешь рядом с многоразовой бомбой, тиканье её механизмов улавливаются на раз-два. У него вообще процесс принятия начинался с гнева. Обычно, на нем и заканчивался, так что Костя был в какой-то мере рад такому взрыву. — Я с тобой могу хоть лет сто разговаривать, только что это нахуй даст?! Мне СЛОЖНО блять, меня ломает на протяжении всего этого года, ты хоть представляешь, как, блять, это тяжело?! И че ты от меня хочешь?! Разговоров, серьезно?! — Юра соскочил со стула, оставив его на боку позади себя, нервно заходил по комнате, вскидывая руки. — Да, гребанных разговоров! — А О ЧЕМ?! Ебать как я рад, что у тебя так легко получилось это принять, но я-то сука что должен тебе?! — Легко?.. — В контраст крику прошептал Костя, плюнул на своё обещание больше не курить и вытащил Юрину сигарету из пачки, затягиваясь. Опустил глаза в стол и просто ждал, пока тяжелое дыхание рядом снова перерастет в громкий бас. Юра со злости пнул какой-то тапок и тот угодил прямиком в окно, но Костя даже не вздрогнул, молча затягиваясь сигаретой. — Хули молчишь?! — Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них. — замогильным голосом тихо прохрипел Костя, подперев голову свободной рукой, сильно зажмурился, отряхивая пепел с сигареты. — Что? — Ты серьезно думаешь, что мне это легко далось, да? Ну, поздравляю, че, только напомню, что мы с тобой в одно время росли. Грешник, урод, выродок, больной, да блять, твоё «извращенец» было самым мягким выражением, которым я себя называл. Статья за мужеложество, помнишь такую? А я кто? — он, наконец, поднял свои глаза на Юру. Золото пробивалось сквозь красноту белков, нахмуренные брови и злое лицо заставили Татищева просто замереть на месте, посреди комнаты. — Что ты теперь скажешь? Что я тебя не смогу понять, того, как тебе невыносимо тяжело? Что ты не можешь? — Ты не… говорил… — Кому, тебе? Смешно, Татищев. Ты вообще все время рядом вертелся и напоминал мне о том, насколько я ублюдок. — Костя… — Юра тихо подошел и сел на поднятый стул рядом, в глазах его плескался все тот же стыд, а еще немного осознания. Сложно ему было разглядеть за всем собственным непониманием и спокойствием друга то, что он мучился. Он и вправду никогда бы не подумал, что у Кости тоже было не все легко. — Я не знал. — Ты и не должен знать. Я и прошу тебя говорить, потому что я понимаю тебя, ну буквально лучше всех. Ты вот…какого черта, Юр? Я так старался не давить на тебя, не делать ничего болезненного и пугающего, позволял тебе самому решить, чтобы… чтобы просто блять не отпугнуть тебя…но в итоге это и сделал. — шепотом пробормотал Костя, закрыл лицо ладонями, вздрогнув, но он не плакал, нет. Просто передернуло от того, что его главный кошмар осуществился, что за всей этой пеленой своей эйфории просто не заметил, что Юра уже далеко.       Но Юра был рядом. Не гнал ссаными тряпками и не пытался унизить. Хотя мог бы. Даже не мог бы, казалось, это было то, что Юра сейчас реально должен был сделать. Послать его куда подальше за давление, за унижение, за попытку быть вместе, и это казалось Уралову вполне логичным исходом ситуации. Татищев просто не сможет, не вывезет, но как можно ломать человека, которого ты так любишь? Лучше уйти и оставить его, он справится, свалит все на помрачение и загоны, и, может, лет через 300 они смогут наладить общение и дружить, но уже не так, как раньше. Таким идиотом себя чувствовал. Как он мог настолько сильно не замечать за своими розовыми очками то, что Юра просто не может принять сам факт их любви, что ему так больно все это переживать. И он опять надавил на него, приехав сюда. Пытался как лучше, получилось как всегда. Эту пытку над Юрой продолжать не хотелось. Его страна чудес была разрушена, сказки о том, что Юра будет открытым, милым, любопытным, как в детстве, что они будут решать любой конфликт разговорами, пресекая его на корню, что Юра уже справился с гомофобией в себе и теперь готов к любому проявлению Костиных чувств, сейчас просто невыносимо больно кололи уральское сердце иголками правды. Хотелось уйти. Далеко и навсегда. И не от усталости и недоговорок, а потому что давить больше не хотелось. Не хотелось причинять боли, заставлять переступать через себя каждый раз. Теперь, когда собственноручно построенный фантазийный идеалистический мир рухнул, Костя подумал, что уйти будет правильнее и лучше для Юры, в искреннем жесте просто оставить свою любовь в покое. Екатеринбург через тяжелый вздох встал и просто пошел в сторону выхода. Без слов. Не мог сказать.       Юра, как только понял, куда именно направляется Костя, а понял он это только тогда, когда на плечи уже было накинуто пальто, просто сорвался с места и влетел в широкую грудь. Одна рука крепко обвила плечо, вторая — талию. Прижался ухом к плечу и просто пытался перетерпеть то, как сильно его отталкивают руки и прилетают какие-то обидные слова. Юра только сжал крепче, шагнув еще ближе, вцепился, что дыхание перехватило. Слова сменились тихими просьбами, буквально мольбой, но настойчивости Татищеву не занимать. Ну не мог он опустить. Все, что угодно, кроме этого. И мужчина сдался. Обвил плечи и уткнулся в шею, понимая, что не может уйти. Что его не хотят отпускать сейчас. — Мне было стыдно. — тихо прошептал Юра, когда Костя уже окончательно сдался и повис на нем, вжимая пальцы в ткань одежды. — мне просто…ох, блять. Неужели ты не заметил, что мне было…ммм…сука… — Костя сжал челюсть и просто молчал, ожидая, когда Юра за всеми его чувствами подберет слова, которые хочет сказать. — Я, блять, переспал с тобой, Кость. И мне… Просто не смог вдуплить в это, почему все так охуенно было и, ну, типа, это ты…и я… — руки Кости невольно сжались крепче, приподнимая Татищева над полом. — Короче я хотел, правда, просто когда доперло, то уже…а потом еще стыднее стало. И перед собой, и перед тобой. Что не смог и не справился с тем, что…мы сделали это, но особенно с тем, что мне это понравилось. — на одном дыхании проговорил последнюю фразу Юра, прижавшись щекой к плечу еще сильнее, слушая, как быстро колотится сердце. — Не уходи сейчас — едва слышно — я правда не думал, что ты поймешь это. Ты всегда такой…ну, это просто ты, и я не увидел за тобой то, что тебе было так же. Короче, прости меня. — Ты не виноват. — куда-то в шею сказал Костя, сдавив в руках еще сильнее. — Я не смог увидеть всего того, о чем ты говоришь, потому что так был счастлив, что все это происходит. Все было так…сказочно, как в моей голове, так что я просто… — Кость, ты меня сейчас задушишь. — прохрипел Юрка, ведь пока Костя продолжал свой монолог, ни на секунду не остановился сжимать объятия. Руки сразу же соскользнули с тела, вот только Татищев сам отстраняться не стал, все еще прижимая и удерживая его рядом. — А что было в твоей голове? — Ну… — Ты что… — он отстранился, продолжая обхватывать руками, поднял голову. — Что ты там себе фантазировал, а, Уралов? — с хитрым прищуром спросил Юра, попробовав улыбнуться. Получилось не особо хорошо, точнее, не получилось вовсе, но Костя, взглянув в его черные глаза, растаял, вздохнув. — Раз уж говорим сейчас, то извольте объясниться. — Юр. Как будто не догадываешься. Но мы сейчас не об этом. Просто… — его рука поднялась в попытке убрать Юрины волосы с виска и погладить по щеке, но остановилась, не зная, можно ли ей сейчас это сделать. Татищев сам нырнул под руку, погладившись об неё. — Мы можем договориться, что больше такого не будет? Что мы сможем говорить, и ты всегда можешь просто попросить? Все, что угодно. Даже если тебе нужно время. Даже если захочешь, чтоб я ушел. Ладно? А я постараюсь больше не строить воздушные замки и не давить на тебя. — Да ты не давил-то толком. Я понимаю. Я попробую говорить. — Простишь? — с надеждой спросил Костя, и Юра молча закивал, не отрывая взгляд от золотой радужки. — Уйдешь? — Костя тихо замотал головой из стороны в сторону, чувствуя, как его затягивает в черный омут Юркиных глаз. — Поговорим сейчас? — Юра от напряжения закусил губу, отведя взгляд в стену. Тяжело вздохнул, незаметно, за спиной Кости, сильно сжал руки в кулаки и, наконец, прикрыв глаза, выдохнул. — Да.