Служба комфорта

      Телефон Арсения завибрировал от нового уведомления в канале импровизаторов. В кружке ему улыбался Димка, комментируя его шутку по поводу внешнего вида. Довольный, с блестящими от хмеля глазами, с покрасневшими губами, что лениво выдавали очередное слово. Сколько же раз за эти годы хотелось воспользоваться ситуацией? Не сосчитать, сколько раз Арсений себя останавливал, сколько творил необъяснимое, лишь бы убежать, сбросить с себя отвратительное состояние.              Но какой же Дима был сейчас невероятный. Только для кого-то другого. Для жены, для детей, для друзей. Для кого угодно, но только не для него.              Вечер воскресенья Арсений проводил дома, наконец-то отдыхая от съёмок, что, бывало, вынуждали его возвращаться глубокой ночью. Хотел бы сказать, что ему это не нравилось, что поскорей летел в свое уютное гнездышко, но себе он врать не любил. Дома никто не ждал, дома не было тепла. Неудачный брак лишил его всех мыслей о семье, о том, что он хоть как-то способен ужиться с другим человеком, или быть хотя бы нужным. Арсений впитывал все необходимые эмоции на работе, любовь фанатов помогала держать себя в куче, хотя и они могли запросто задеть его чувствительную натуру. У него когда-то была счастливая жена, ребенок, а теперь никого. Он все просрал, как последний идиот. Угораздило же его осознать свою бисексуальность. Влюбиться. В такого неподходящего человека. В того, кто был женат на прекрасной девушке. Ее ненавидеть не получалось, Катя была слишком понимающей, слишком любящей, слишком... она делала счастливым Диму. Она родила ему двух прекрасных детей. При виде нее глаза Димы сверкали как-то по-особенному.              Арсений ненавидел эту часть себя. Ту, что хотела мужчину, что не смогла сделать правильный выбор в пользу жены. Он яростно блокировал всех, кто хотя бы подозревал его в гомосексуальности, до панички боясь, что все узнают о нем правду. Что узнает Дима и лишит даже крох общения.              Дима в кружке снова повторил фразу: "хватит пиздини", и Арсений бросился выбирать ответ. Он не хотел показывать своего лица, сомневаясь в том, что сможет верно сыграть роль, так что следовало найти какую-то картинку, желательно такую, чтобы без ответа не оставить. Получить снова кружок, адресованный лично ему. Он вспомнил еще раз губы Поза. Усмешку, когда вновь назвал его гусем. Стало б жарко, не умирай Арсений от пронзительного холода, залетавшего сквозь приоткрытое окно его сердца. Если бы только жизнь сложилась иначе. Они бы были вместе в этот момент, вместе играли б в какую-то дурацкую настолку, обязательно победив соперников. А потом бы Арсений на радостях его поцеловал, роняя на диван. Жарко, заявляя свое право на приз победителю. Димка б улыбался ему в губы, прижимая к себе еще ближе, хотя, казалось бы, куда? Было бы невыносимо тепло.              Гифка, намекающая на минет нашла его сама, заставляя представить нереальное. Пальцы уже нажимали отправить, а перед глазами маячила несбываемая фантазия.              Арсений ответил на тот кружок две минуты спустя, хотя обычно выжидал хоть немного. В вечер воскресенья, позорно признавая, что делать ему больше нечего, кроме как сидеть с телефоном в руках, надеясь, что про него вспомнит тот, о котором он даже не смеет мечтать. Тот, кто никогда не посмотрит на него заинтересованным взглядом, кто никогда не ответит взаимностью. Этим Дима тоже выделялся. Верность, которой позавидовал бы каждый. Арсений так не мог. Он не хотел до утра пересматривать сообщения, или ждать новых. Знакомый номер высветился на экране.              — Как обычно. На ближайшее, как можно скорее.              Лучше он сбросит напряжение, надеясь провалиться в бесчувствие, чем будет гнить в одиночестве. Хотя бы так, хотя бы с кем-то. Лишь бы не думать о счастливой семье, что проводила так хорошо время на постоянной основе.              На его сообщение ответили через десять минут, весело тыкая средний палец в камеру.              — Правильно, Димка, пошел я нахуй.              В дверь раздался звонок. Кто был на этот раз — абсолютно плевать. Главное, что на этот вечер он больше не один.