Служба комфорта

      Дима никогда не бил Арсения, никогда до этого концерта. Повёлся же на уговоры Антона, зачем-то. Удар по ноге в объяснении правил, такой привычный, когда это делал Шаст, оказался таким неправильным со стороны Димы, что случившееся совсем не забывалось. Как он мог? Как у него только поднялась рука? Просто так, не предупредив, предательски стоя за спиной.               Когда-то давно Дима с Арсением пробовали пожёстче, но им обоим совершенно не пошло. Им банально не нравилась даже мысль о том, чтобы причинять друг другу боль. Им хотелось любить, хотелось отдавать. Утопать в чувствах из раза в раз.               — Извини меня, прости, прости…               Губы и ладони скользили по закинутой на плечо ноге, лаская кожу, покрытую тёмными волосками. Место удара давно уже не горело, Арсений даже успел забыть о случившемся, но то, с какой любовью к нему прикасались, с такой осторожностью, бережностью…               — Все нормально, Димка, все хорошо.               Какой Арсений был сейчас красивый, такой желанный, родной. Обнажённый, раскинувшийся на постели. Как физически, так и эмоционально раскрытый перед Димой. Прикосновения пальцев медленно скользили к колену, губы мягко щекотали особо чувствительные места. Из-за всего этого у Арсения сбивалось дыхание, а судорожные вдохи с головой выдавали его нетерпение.               — Димка, Димка…               Дыхание у внутренней стороны бедра вызвало мурашки по коже, заставляя неосознанно выгнуться. Дима знал, что делал. Сколько он изучал своего партнера, сколько раз доставлял ему удовольствие. Он знал его, казалось, даже лучше самого себя. Вот здесь, под коленкой, Арсению щекотно, вот тут, рядом с родинкой на бедре, ему нравится, когда едва касаются пальцами, невесомо лаская. А вон там, на тонкой коже у тазовых косточек он любит чувствовать мягкость губ, заводясь от будоражащей близости еще сильнее, чем от самого процесса.               — Димка, Димочка, — простонал Арсений, комкая простыни и наблюдая за ловким влажным языком, что со вкусом его вылизывал от основания до головки. Застонав через прикушенную губу, протянул ладонь. Он просил. Он умолял. И Дима переплел с ним пальцы, придвигаясь к лицу, чувствуя, как отдается в плен чужим ногам.               Арсений прижимал его к себе так крепко, так отчаянно, шепча всякие глупости на ухо, пока Дима медленно его брал, не отрывая от него взгляда. Им было важно чувствовать каждый миг, каждое поступательное движение, крепко сжимая ладони, захлёбываясь в той любви, с которой они смотрели в глаза друг другу.               — Арсюш, хороший мой. Нежный, отзывчивый… — губы Димы прокладывали путь в самое сердце такими простыми и в тоже время трепетными поцелуями по щекам, подбородку, за ухом. Но Арсению всё было мало, он поднес к лицу ладонь, которой шлёпнули его по ноге, и прижался к ней губами, словно даря то самое прощение. — Любимый, самый лучший, слышишь?               — Дима, — беспомощно ловил ртом воздух, — я так тебя люблю, ты не… — казалось, что уже некуда, но Арсений выгнулся еще сильнее, надавливая пятками на поясницу своего партнера.               — И я тебя, мой хороший, давай, не сдерживайся.               Переплетенные тела, одно дыхание на двоих, мягкость движений и трепет каждого касания. Они любили. Они хотели. Они отдавали и получали сполна, достигая своего пика, пряча стоны в поцелуе.               — Я больше никогда, Арс. Это всегда была плохая идея, — тихо шептал Дима, глядя в потолок. Ему было важно объяснить, что без предупреждения, без обоюдного желания — никакого насилия. — Я знал, что тебе это не нравится и…               — Все хорошо, правда, — Арсений прижался к груди Димы, слушая его медленно успокаивающееся сердцебиение. — Неожиданно. Думаю, все заметили, как ты напрягся. Убежал потом, — он тихо затрясся от смеха.               И вновь губы прошлись по пальцам Димы, очерчивая каждую линию, каждую подушечку. Успокаивающе, любяще. Трепетным поцелуем Арсений прижался к груди партнера и посмотрел ему в глаза. Там было так много всего, что выдержать просто невозможно. Дима признавался в любви, клялся в верности, превозносил так, как никто еще. И Арсений расплылся в счастливой улыбке, словно отвечая: «Я все знаю, я тоже, Димка».               Они заснули, крепко держась за руки, лежа напротив, оставляя личное пространство нетронутым. Все равно знали, что проснутся в запутанном клубке рук и ног, прижимаясь к любимому человеку всем, чем только можно. А потом нежное пробуждение плавно сменится совместным завтраком, когда они по-прежнему будут лишь вдвоём, набрав в тарелки побольше того, что любят, и воруя друг у дружки самые вкусные кусочки. Спокойно, заспанно, мило. Невзначай касаясь ногой, бедром, легко приобнимая, словно по-дружески, в ответ на какую-то незначительную фразу. И жарко обнимая взглядом, без слов всё понимая.               Они будут вдвоём гулять по улицам уже знакомых городов, фотографируясь, говоря какие-то глупые и смешные комплименты. И вновь смотреть с любовью в глазах, не имея возможности физически выразить все свои чувства.               Это на съёмках они могли ругаться, кричать, крыть матом, выпуская любые отрицательные эмоции. Под камерами у них яркие образы, за которыми скрывались два обыкновенных любящих человека, что иногда пробивались наружу тёплой и нежной улыбкой, уверенной поддержкой.               Но потом они всегда возвращались друг к другу, обнимаясь, восстанавливаясь, подпитывая энергетику своей нежностью.               Наедине они лелеяли свою трепетную любовь.