Сны о мире

После их ссоры Лука не явился на ужин. Амиция, хоть и чувствовала свою неправоту, к разговору по душам была не готова. Поэтому она просто оставила тарелку с едой для него на столе и поднялась в спальню. Этот день был слишком долгим. Она застала маму сидящей на краю постели. Она кивнула дочери, затем взялась за поручни и рывком поставила себя на ноги. Не прошло и месяца с начала ее лечения, но она уже уверенно стояла на обеих ногах, хоть и с опорой, и училась ходить с тростью. — Смотри, как я теперь могу, — с напряженной улыбкой сказала Беатрис. Она приподняла над полом правую ногу, согнув ее в колене, и поставила ее на пол. Затем попробовала сделать то же с левой, но движение получилось куда более скованным — нога приподнялась над полом лишь на пару пальцев. Впрочем, они все уже научились радоваться мелочам. — Ты замечательно справляешься, мама, — Амиция слабо улыбнулась. Беатрис сделала пару крошечных шагов вдоль поручней и, тяжело дыша, вернулась в постель. Амиция помогла ей забраться под одеяло и подала воды. — Спасибо, дорогая, — мама вернула ей чашку и поудобнее устроилась на подушках. — Посиди со мной минутку. — Мама, я очень устала. — Я не видела тебя весь день, удели немного времени своей несчастной больной матери, — Беатрис взяла ее ладонь в свои, согревая. — Тем более я вижу, что тебе тяжело на душе. — Мы с Лукой немного повздорили сегодня, ерунда, — отмахнулась Амиция. — Я слышала, как вы спорили о чем-то. Но не думаю, что это ерунда. Лука не из тех, кто будет кричать на ровном месте. Что ты ему сказала? Амиция нахмурилась. Конечно, она никогда не была образцом терпения, и слова мамы пристыдили ее, но ей все равно хотелось поддержки. — Я сорвалась на него из-за кое-чего, — неохотно призналась Амиция. — Завтра извинюсь. — Думаю, он тебя уже простил, — мама улыбнулась и протянула ей маленький пузырек. По запаху Амиция догадалась, что это было снотворное. — Он зашел пару часов назад и попросил тебе передать. — Он что-то еще говорил? — Амиция старалась говорить равнодушно, но голос все равно предательски дрогнул. — Нет, ничего. Послушай, Амиция, — Беатрис погладила дочь по плечу. — Мы все переживаем за Гюго. Но не держи в себе тяжелые мысли. Если тебе грустно, поговори со мной или с Лукой. Мы же семья. — Хорошо, мама. — Ты всегда так говоришь, когда не собираешься меня слушаться, — вздохнула Беатрис. — Мне очень больно видеть, как страдают мои дети. Вся эта боль, — она махнула на свои ноги под одеялом, — все эти муки, которые я пережила за последние годы… Это ничто, пыль, по сравнению с вашей болью. Беатрис замолкла. Амиция заметила, что глаза мамы наполнились слезами. — Я ненавижу себя за эту слабость, — продолжила она. — Я позволила себе стать несчастной калекой, свалить все на тебя, на свою маленькую, юную дочь. Амиция достаточно взрослая, думала я, она справится, пока я немного отдохну. Я пожалела себя, позволила себе стать обузой. И сейчас, когда я нужна своим детям больше всего, я не могу ничего. — Мама… — Я все думаю о том, как я отвергала тебя после рождения Гюго. Тогда я тоже думала, что ты уже взрослая. Что ты все поймешь. Я заставила тебя пройти через такое… — Две большие слезы упали из глаз Беатрис. — Я должна была защитить вас, но вместо этого чуть не убила. Прости меня… Амиция крепко обняла мать. Она хотела сказать, что мама ни в чем не виновата и что прошлого уже не изменить, но нужные, правильные слова застряли в горле колючим комом. Она никогда не произносила этого вслух и даже думать об этом боялась, но в глубине души Амиция всегда ощущала себя брошенной. Это чувство появилось еще давно, с рождением Гюго, когда мама стала затворницей и порой месяцами не виделась с дочерью. Амиция ужасно злилась на мать и на брата, но если Гюго она смогла простить — ведь его вины в этом не было — обида на мать сидела намного глубже. — Все хорошо, — приговаривала она, поглаживая мать по худой спине. — Все хорошо. Непросто найти в себе прощение после стольких лет и всего одного извинения было недостаточно. Но у них еще будет время поговорить об этом. Уложив мать в постель, Амиция приняла свое лекарство и приготовилась к очередной ночи, полной благословенной темноты. Но эта ночь не принесла ей покоя: она проснулась после очередного кровавого кошмара и теперь сидела в постели, восстанавливая дыхание и ожидая, пока наваждение рассеется. За окном было совершенно темно — она вряд ли проспала дольше пары часов. Правда, сном это было трудно назвать. Амиция встала и, поджимая мерзнувшие на холодном полу ноги, выглянула в окно, туда, где стоял фургон Луки. В крошечное окошко под крышей пробивался слабый свет; этой ночью бодрствовала не только Амиция. Вспомнив, что они с Лукой поссорились днем, Амиция поморщилась. Вина неприятно кольнула ее в сердце, но пустой пузырек из-под снотворного рядом с ее постелью напоминал, что алхимик, похоже, не держит зла. Немного поразмышляв, Амиция вытащила из сундука старую записную книжку Луки, которую она так и не отдала ему. За последние годы она много раз обращалась к его записям, чтобы приготовить снадобье от простуды или мазь от ран; кожаная обложка даже немного истрепалась от ее прикосновений. Амиция убедилась, что из книжки не выпала ни одна страница, закуталась в шаль, зажгла свечу и бесшумно спустилась вниз. Выйдя на улицу, она с удивлением заметила в свете огонька тысячи крошечных бесшумных теней — шел первый снег. Крупные влажные хлопья сыпались плотной стеной, и Амиция прикрыла ладонью свечу, чтобы снег не попал на пламя. Она коротко постучалась в лабораторию и, услышав что-то похожее на приглашение, зашла внутрь. Лука, как всегда, был погружен в чтение. Он сидел у свечи, сгорбившись над книгой, и, казалось, совсем не обратил на нее внимания. Но спустя несколько мгновений он все же поднял на Амицию глаза. И вдруг замер, будто удивленный. — Доброй ночи, — сказала Амиция, захлопывая дверь. Под пристальным взглядом алхимика она почувствовала себя неловко. — Я тебе помешала? Извини, если что, я могу… — Нет-нет, останься! — Он замотал головой, не сводя с нее глаз. — У тебя снег в волосах. — Ой, — Амиция стряхнула с макушки снежинки, и они почти сразу растаяли у нее на ладонях. — Спасибо. Она скромно опустилась на низенький табурет у входа. В фургоне было тепло, даже в ночной рубашке тут было бы приятно, но Амиция продолжала смущенно кутаться. — Я хочу извиниться, — наконец, выдавила она. — Мне не следовало тебе грубить. — Я не сержусь на тебя, — ответил Лука с легкой улыбкой, и Амиция почувствовала, как расслабляются под шалью ее плечи. — Я думал о том, почему ты так поступила, и понял, что никто из нас не виноват. Ты через многое прошла, и чувства… Иногда они просто захлестывают, и с этим ничего не поделать. Амиция ничего не ответила, но ощутила, как раздражение, которое держало ее в напряжении весь вечер, улетучивается. Иногда она действительно ловила себя на беспричинной злости: она злилась на маму, Гюго, на счетоводов, рыночных торговцев, а чаще всего на себя саму. Сдерживать себя от ссоры в такие моменты ей было крайне тяжело — порой у нее внутри как будто прорывало плотину, и обидные слова лились неостановимым потоком. Когда эмоции сходили на нет, Амиция чувствовала себя страшно виноватой. Но слова Луки немного облегчили чувство вины, которое пожирало ее весь день. Или, может, извинение помогло? — Кстати, у меня есть для тебя кое-что, — вдруг вспомнив свой нелепый предлог, Амиция протянула алхимику записную книжку. — Ого! — воскликнул Лука, сразу узнав потрепанную кожаную обложку. Осторожно взяв блокнот в руки, он машинально пролистал потемневшие страницы. — И ты хранила ее все это время? Он выглядел растроганным и удивленным, и Амиция почему-то смутилась. Эта вещь действительно была очень ценна для нее — не только из-за толковых инструкций по приготовлению лекарств, написанных торопливым пером мальчишки. Она знала каждую страницу наизусть: каждую кляксу, каждый стежок, каждую потертость на переплете. В каждой из этих деталей был Лука, по которому она тосковала целых семь лет. Словно боясь забыть его, она раз за разом брала в руки его старый блокнот — и надежда увидеть его снова зажигалась в сердце крохотной искоркой. А то, как его рецепт помог ей спасти ребенка и получить этот дом? А лекарства от кашля, придуманные Лукой, которыми она не раз отпаивала простуженного Гюго? Нужно рассказать ему об этом, подумала Амиция. Ему было бы приятно. — Над чем работаешь? — спросила она, переводя тему. — Зелье для Гюго, — Лука еще раз взглянул на книжку в руках и, помедлив, отложил ее в сторону. — Изучал старые заметки. Помнишь тот эликсир, который я делал для него в прошлый раз? За которым мы еще возвращались в те римские подземелья? — Да, — кивнула Амиция. — Он не помог, верно? — Именно, — Лука немного нахмурился. — Я думаю — и тетя со мной согласна — что рецепт был неполным. Может, его неправильно записали или он со временем исказился — сложно сказать. Мы двигались в правильном направлении, но все же эликсир получился… Неточным. Незавершенным. Он определенно оказал какой-то эффект на Гюго, но этого было недостаточно. — И ты пытаешься понять, в чем неточность? — Вроде того. Но, похоже, я застрял, — Лука с силой провел руками по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Так что я рад перерыву. А ты? Почему не в постели? Амиция поплотнее закуталась в шаль, хотя ей было совсем не холодно. — Плохой сон. — Ты не выпила лекарство? И как ему удается ворчать таким заботливым тоном? — Выпила. Просто оно не всегда помогает. Лука шумно вздохнул. — Да, я знаю. Он встал и начал прибирать на столе — в моменты беспокойства у него была привычка занимать руки. Он переставлял склянки и баночки, собирал в стопку какие-то листки, расставлял на полке книги, пока Амиция наблюдала за ним из своего угла. Вот он на мгновение повернулся боком — длинные темные пряди упали на лоб, темный профиль красиво очерчен на фоне горящих свечей. — Тебе тоже снятся кошмары? — тихо спросила она. — Да, — отозвался Лука. — Бывает. — И что ты в них видишь? Алхимик замер, напряженно сжав в руках какую-то книгу. — Всякое. Чаще всего Родрик. Тот день, у ворот. Он же умер у нас на глазах. Родрик. Это было одно из тех воспоминаний, которые даже спустя годы встают перед глазами так, будто это случилось вчера. Амиция отчетливо помнила вонь парижских улиц, грубые крики стражников, холодное железо решетки в своих ладонях, последний взгляд и вздох Родрика — юноши, который своим телом заслонил их с братом от стрел. Как он держал маленькую ручку Гюго и как тот с трудом вырвался из окоченевших пальцев. Благородства в этом простом сыне кузнеца было больше, чем в любом вельможе. — Знаешь, о чем я постоянно думаю? — вдруг сказал Лука. Он снова сел, боком к Амиции, глядя в пустоту перед собой. — Что мы повзрослели, а они — нет. Артур, Родрик — они же были еще детьми… Сейчас я намного старше их, хотя когда-то они мне казались такими взрослыми. Это так… Неестественно. Каждое его слово вонзалось в сердце словно ржавый гвоздь. Иногда Амиция думала: сможет ли она когда-нибудь смириться с тем, что из-за нее погибли ее друзья? Она попросила их следовать за ней, помочь спасти Гюго и вызволить маму, даже не задумываясь, какую цену придется за это заплатить. Теперь Амиция в долгу, который никогда не сможет выплатить. Даже ее жизни недостаточно — потому что ей отдали две. — Да, — только и смогла вымолвить она. Ей было невыносимо снова возвращаться мыслями во времена, которые в ее памяти были до краев наполнены тьмой. Но сейчас, когда рядом Лука — взрослый, мудрый, как никогда — было немножко легче. Все эти годы ни одной живой душе Амиция не могла рассказать о том, что пережила во Франции. Эта грязь кипела у нее внутри, извергаясь по ночам бесконечными кошмарами, повторяющимися снова и снова. Облечь боль в слова и отпустить, высказав вслух, казалось роскошью, несбыточной мечтой. А сейчас, кажется, у нее есть шанс. — Ты часто вспоминаешь? — спросила Амиция нетвердым голосом. — Каждый божий день, — откликнулся Лука. — Мне снится как я убиваю их всех, — заговорила Амиция, чувствуя, как с каждым вдохом узел у нее в груди затягивается все туже. — Я думала, их было так много, что я не запомню каждого, кого убила. Но я помню всех до единого. Помню, на кого наслала крыс, кому размозжила голову, кого сожгла заживо… Они все в моей голове. Последние слова Амиция произносила уже задыхаясь. Слезы застилали ей глаза, и когда Лука взял ее ладонь в свою, она не увидела — только ощутила прикосновение горячей руки. Даже сейчас Амиция не могла плакать — лишь сидела, застывшая словно статуя, вперившись взглядом в пламя свечи и не позволяя ни одному звуку вырваться из-за крепко сжатых зубов. Перед глазами мелькали кровавые картинки, болезненно отпечатавшиеся в памяти и выученные ей наизусть. Но сейчас все было не так, как обычно — земля не уходила из-под ног, потому что теплая, уверенная ладонь друга держала ее руку. Две большие слезы покатились по щекам Амиции — первые слезы за много, слишком много лет. Она быстро вытерла щеки и подняла глаза на Луку, неловко усмехаясь своей слабости. Амиция с замиранием сердца ожидала жалости, но встретила лишь теплый, невыносимо участливый взгляд. Слова тогда еще мальчика - "Ты не сделала ничего, за что тебя можно было бы осудить" - тут же вспомнились ей. Если Лука с его золотым сердцем смог ее простить, простит ли она сама себя теперь? Лука больше не произнес ни слова — ни сейчас, ни потом, провожая Амицию до ее постели. Но у нее на сердце стало легко и спокойно — словно прозрачные серые глаза сказали ей все, что она хотела услышать.