Я не разливаю любовь по бутылкам

      Он стучал своими ноготками, бликующими на свете как хитин маленьких чернотелок, напевая мотив какой-то ритуальной песни. Краска с его бледного лица давным-давно сошла, лишь губы, казалось, вобравшие в себя всю кровь и горячую жизнь, алели ярким пятном. Они расплывались в улыбке хищника, заприметившего добычу и уже продумывающего все ходы как эту добычу поймать. Его мысли полностью овладевали им, и тогда обычно беспристрастное лицо одолевали волны эмоций. Губы чуть подрагивали от беззвучного смеха и снова расцветали цветком задумчивости и хитрости. Но эти лепестки были не единственным завораживающим в его естестве. Глаза, затягивающие любого невнимательного проходящего, который случайно взглянул в них, в зыбучие вихри темного песка, уносящего прочь все живое в червоточины забвения. Ты и не заметишь, как утонешь в них, легкие засыплет, дыхательные пути перекроет, и протянутая тобой рука в поиске спасения безвольно опустится. Кончик пальца исчезнет – и останется ночная Сахара, пронизывающая холодом пустоту. Он лишь взглянул – и уже завладел твоей судьбой.       – Ну-с и зачем же эти чудесные ножки притопали в мою обитель?       – Я слышал, что вы самая искусная ведьма в округе… – глаза бегают по дощечкам пола: от одной щелки к другой, цепляются то за вазочку с серыми камушками, то за сушеную вишенку, закатившуюся за ножку стола. Лесть всегда Минхо радовала, тем более что он знал: этот человек говорит правду, и другие люди о нем говорили правду. Отчасти. – Еще в деревне говорят, будто вы продаете не только обычные зелья от волдырей или чесотки, но и… – мальчишка запнулся. Минхо больше не улыбался. Нагнул голову набок и заинтересованно ждал как обзовут Их в этот раз. Маленькие пальчики перебирали пояс, тянувшийся от рубахи, разбирая плотное плетение продольных и поперечных нитей, и, надо сказать, он там был не зря. Минхо то и дело незаметно поглядывал на эту талию. Не может работящий муж из такого захолустья иметь такое крохотное и миниатюрное тельце. – У вас есть концентраты чувств? – твердо, но робко; смело, но мысленно убегая.       Ведьма улыбнулся понимающе и грустно. Этот мальчик и правда пришел за ними, ну надо же. Что нужно пережить, чтобы идти за таким в двадцать? Шестнадцать? сколько ему.       – Вот оно что, мышонок. Я так и подумал, что ты за этим. И какое же чувство тебя интересует? Радость, или хочется поплакать? Может, нужно изобразить грозного льва, чтобы впечатлить даму сердца перед каким-нибудь надутым индюком? – Минхо хихикнул, закрывая глаза. Многовековая интуиция, которая росла, как рос этот мир, подсказывала, что не все с ним так просто, но все же, если увести разговор и отвлечь...       – Любовь.       А нет, не получится.       – Любовь? – уже серьезно спросил Минхо. Улыбка с его лица исчезла. Он больше не сидел как кошка на заборе. Спина прямая, руки на столе в замке. – Сладкий, любовь не продается. Если мог, я бы продал тебе хоть звезду, попроси ты меня своим ангельским голоском, но увы, – он развел руками и окинул взглядом комнату, полную всяких вещей.       – Дело в том, что любовь не совсем чувство. Ты пока этого не понимаешь, я тебя и не виню. На вид ты совсем юн, тем более человек, а жизнь у вас короче сотни оборотов Венеры. Не дуйся на меня, и злиться не стоит. Я сегодня добрый, да и глаза у тебя красивые, поэтому дам бесплатный совет. Не влюбляйся ни в кого, пока сам не влюбишься в себя хотя бы однажды.       – Вы говорите о любви к себе. – бубнит вниз Джисон. Он хмурится. Такой большой путь к лучшей ведьме, и та отказала. Как только вернется в деревню, надает Чанбину знатных оплеух за то, что так нахваливал это место и дал надежду.       – Нет, милый. – бархатные пальчики коснулись плеча, от чего парень вздрогнул и повернулся. Пески в глазах уже не выглядели опасными, скорее тоскливыми, как золотое побережье в последний день лета. Хан не видел живого моря, но именно так его и представлял из рассказов торговцев и странствующих комедиантов. Он любил слушать о том, какая Земля большая, горы высокие, а леса просторные и густые. – Чушь. Необязательно себя любить постоянно. Это утомительно, энергозатратно и приводит не к самым лучшим исходам. Себя главное уважать и знать себе цену.       – Но о чем вы тогда, я не совсем понимаю. Вернее, если быть честным, совсем не понимаю.       – Ты такой забавный, Хани, когда хмуришься. Точно медок, встревоженный трудолюбивой пчелкой. Ничего, что я к тебе так обращаюсь? Когда ты будешь получать удовольствие от проведения времени с самим собой, когда засмотришься в отражение больше, чем просто для причесывания или бритья, хотя я не уверен, что ты уже этим занимаешься. Когда тебе до безумия понравится своя родинка на носу, вот тут, – он слегка щелкнул парнишку, – когда кожа на ощупь как топленый сахар: теплая, мягкая и дурманяще пахнет, вот тогда-то, моя летучая мышка, тогда ты и влюбишься в себя. Влюбляться в себя – это как влюбляться в другого человека. Замеченные мелочи ты превращаешь в изюминки , маленькие неидеальности – в милые особенности, а глаза… Когда видишь глаза человека, в которого ты влюблен, все сразу забывается – и ты падаешь. Падаешь, но при этом остаешься на месте. Видишь ли, любовь – очень сильное обещание, и жить оно может годами, а то и дольше. Это пожар, питающийся воздухом: пока ты дышишь, ты любишь. Но исток пламени своего он берет от маленькой искорки влюбленности. – все это время Минхо смотрел на потрескивающий камин, утопая в воспоминаниях. В этот момент Джисон по-настоящему ощутил, что перед ним находится ведьма, возможно многовековая, а не обычный человек. Ведьма со старыми мудрыми глазами, но молодым лицом, вводящего каждого в заблуждение.       – Но как мне полюбить себя. – Минхо повернулся, выжидательно наклонив голову набок. В глазах все еще теплилась задумчивая грусть, но было видно, как она уступает свой трон озорству. – Я имею в виду, влюбиться. Во мне нет ничего особенного. А любят как раз что-то выделяющееся от других. Я просто парень с деревни. Ничего больше. – за весь разговор несчастный пояс потерял в длине минимум с кулак. Ведьма небрежно взмахнул рукой и присел за стол, на котором все еще стыла деревянная кружка отвара шиповника, приготовленная для ожидаемого гостя. Нитки, словно водимые невидимыми иглами, заштопали сами себя и завязались в тугой узел. Хан пораженно наблюдал за тем, как его уже целый пояс развязывается и серой змейкой струится сначала по его сомкнутым коленям, затем по полу и стене к сложенным на верхней полке мешковинам. Завернувшись кольцами в небольшой клубок, он безвольно опал и больше не шевелился, будто лежал там все свою тканевую жизнь. – Как вы... что вы сделали?       – Хан Джисон, я предлагаю тебе место в моих подмастерье. Магии вряд ли научишься, но вот другому – запросто. А ты, поверь, много чего не знаешь. И много о чем. Я согласен приоткрыть тебе завесу тайн этого леса, магического мира и законов Вселенной в обмен на небольшую помощь по дому. – несмотря на такие слова, улыбка Минхо все еще источала притягательную опасность. Солнце сбрасывало оковы последних лучей дня, и освобожденное уходило на покой, чтобы завтра вновь вернуться на свой пост. Каштановый ореол кудрявых волос заискрился в херувимском сиянии, окуная голову в светящийся ободок. Оба фундука, потопленные в малиновом отваре, выжидающе смотрели на брюнета. – Что скажешь, летучая мышка?       – Вы мне предлагаете что?.. А пояс? Мой старый пояс вам зачем? – Хан снова посмотрел на верхнюю полку. Веревка притворялась неживой и ни разу не волшебной.       – Итак, урок первый. Я запрещаю глупые вопросы, тем более те, что являются в ответ на мои. Тем более три подряд. На первый раз я великодушно прощу тебе, но впредь будь внимательнее. – Минхо поманил – и с соседней комнаты на кованных ножках прибежала чернильница, поторапливая пинками чистый пергамент кремового цвета. Расположившись на столе перед собеседниками, предметы письменности устроились поудобнее и принялись наблюдать за дирижирующем пальцем своего хозяина. – Урок второй. За все в этой жизни нужно платить, паучок. Пояс будет твоим хмм… – он остановился на секунду. Перо нервно махнуло кончиком, затем снова застрочило еще быстрее, без стеснения и жалости царапая шершавую бумагу. – Да, так и запишем. Пояс будет твои залогом. Первым взносом платы за обучение. Заодно меня не будет отвлекать. Нет, глупая птица, этого писать не нужно было. – перо испуганно дрогнуло и быстро зачеркнуло последнее предложение. – Контракт скоро будет готов. Но только тебе решать, ставить ли там свою подпись.       – Это очень заманчиво, сэр. – последнее слово слегка потонуло, прозвучало неуверенно, будто человек не мог решиться: стоит ли так называть существо, которое с большей вероятностью в несколько раз старше его отца, матушки и сестренки вместе взятых и уж точно не имеет отношения к человеческим формам выражения уважения меж разных сословий. Но это было единственное, что пришло на ум. – Я бы хотел обучаться, потому что моя матушка всегда говорила, что за такие возможности нужно хвататься. «Самое ценное находится у тебя тут», – говорила она и показывала на свою лобную повязку. Но у нас совсем нет денег, поэтому вряд ли я смогу вам заплатить за это. А на случай, если вы принимаете поясами из веревок, этот был последний. Я выменял его на мешок вяленной редьки у какого-то торговца рыболовными снастями, потому что рубаха мешала работать на поле.       Джисон понуро наблюдал за тем, как острый кончик красиво выводит его имя и ставит прочерк напротив. Пару лет назад все на том же базаре он встретил монаха Из-за Горья, который научил его писать свое имя, имя родителей и еще паре вещей. Но это все, что он мог. Даже свой печатки для росписей он не имел. Такая была только у более зажиточных купцов, придворных или стражников.       – Чтобы смириться и привыкнуть ко многим вещам, людям помогает переспать с ними. Возьмешь бумагу с собой и вернешься потом с подписанной. – Минхо нетерпеливым махом отогнал перо и чернильницу. Последняя так старалась исполнить волю хозяина, что споткнулась о деревянную ложку и едва не разлила все содержимое.       – Почему вы так уверены, что я вернусь? – Хан закусил губу. Коленки трясло, а живот крутило в беспокойном танце внутренних органов.       – Очень просто, жучок. Такие, как ты, всегда возвращаются.       Джисон хмуро взглянул на улыбающегося ведьму, на лист пергамента, пошедшего волнами от большого количества черной жидкости, поблескивающей в свете колыхающегося огня. Затем снова на Минхо. У него была удивительная аура, ощущаемая на уровне инстинкта, как только переступишь порожек невысокой изгороди из сложенных камней. Словно шестое чувство, до этого не посещавшее парня. Хотелось вверить свое существо, свою жизнь и вечность, если она была после кончины, в эти молодые волшебные руки. Глаза Минхо будто уверяли мягким убеждением: «Тебе будет лучше, если последуешь моим советам. Я же не могу бросить тебя на растерзание горестям, верь мне. Иди за мной». Сам он молчал, только смотрел и ждал, пока Джисона щекотали беззвучным шепотом загадка и желание шагнуть навстречу.       – Я думаю, мне пора. – Хан встал, стукаясь коленкой о ножку стола. – Ой! Извините. Спасибо вам, но мне правда… – словно под светом ослепляющих огней и перед огромной толпой его настигло волнение, а бархат щек затопило краской. – Пояс… А хотя, оставьте пояс себе, не стоит беспокоиться и доставать его. Спасибо за чай и за огонь. И за… совет. – Джисон пятился к двери, спотыкаясь о глиняные горшочки с сухоцветами и ягодами. – Жаль, что пришлось потратить на меня целый лист и чернила, но я не могу. Спасибо. До свидания.       Дверь в заросший мхом домик недовольно отскочила от косяка, будто вдогонку за нарушителем спокойствия желала послать еще пинок помимо скрипучих причитаний. Минхо продолжал наблюдать сквозь стены, как растворяется теплый след его нового объекта интереса. Обычно раз в три столетия находилась парочка таких вот забавных зверушек, которые разбавляли однообразные дни работы своей заурядностью и простотой. Чан вечно ворчал, когда узнавал о небольших увлечениях своего друга, но это было лишь из лучших побуждений и беспокойства повторения прошлого раза. На подобные замечания жнеца Минхо улыбался, щурясь, и, смеясь, уверял, что это просто способ забыться от одиночества долгой жизни, утаивая, что со всяким покинутым уходило будто что-то невидимое глазу и неосязаемое пальцами. Но очень ощутимое в его отсутствии. Во всяком случае, потеря чего-то не пойми чего была чудовищно маленькой платой, поэтому эти мысли отправлялись в далекие шахты Из-за Горья, где Минхо их складировал и заставлял камнями повседневности, самоцветами хмельных празднеств и пылью лет.

***

***       – Джисон, помоги Сону с водой. Она пошла к колодцу, но, видимо, опять набрала не по линию, а полное ведро. – женщина поправила съезжающую со лба косынку, заклейменную пятнами чего-то темного, и улыбнулась, обнажая влажность передних десен. Это была фамильная черта их семьи по женской линии, и Хан всегда очень гордился, что и ему досталась такая особенная улыбка. Его матушка как раз занималась закаткой редиса и горьких свекольников на зиму. Все бочонки должны были отправиться в подвал до первых заморозков, поэтому не спали в этом доме последний оборот до глубокой ночи. – Ты гулял с друзьями? Джисони, я же просила подождать. Сам видишь, дел невпроворот, нужны все свободные руки.       – Нет, мам, по важному делу ходил. На прилесок у ручья. – нехотя добавил он после выжидающей паузы. – Я знаю, как ты к этому относишься, но я…       – Ничего. – женщина заметно погрустнела. Ямочки разгладились, переползли наверх и трансформировались в едва заметную складку у бровей. – Сходи за сестрой, помоги ей с ведрами.       В свете лапок рассвета, потягивающегося к сползающей луне, словно за клубком, Джисон вернулся к своей незамысловатой кровати из старого поддона и вороха сена. С домашними заботами на сегодня было покончено. Он упал на сухую траву, она неприятно заколола у глаза, отчего пришлось собраться с последними силами и лечь иначе. На полом бочонке, служившим подставкой для самодельного шампаня, у необработанной медной ножки лежал трубочкой тугой сверток. Парень непонимающе протер глаза. Развернув бумагу, он понял, что Минхо каким-то образом нашел его дом и подкинул тот контракт, о котором говорил.       – Прекрасно, а додумался ли он, что такой, как я, даже прочитать не сможет эти записульки. – обиженно прошептал парень, боясь разбудить мирно спящую сестру на соседнем поддоне, но уже с мешком, набитым неочищенным хлопком.       Письмо будто услышало прикосновение: разломился сургуч, треснув таинственностью. Полумрак комнаты озарился ослепляющим свечением, идущим прямыми лучами от чернил. Чертыхнувшись про себя, Джисон выбежал на улицу, проверяя не проснулась ли Сону. Его встретила пронизывающая холодная свежесть и роса под нагими пальцами ног.       – Сим контрактом установлен факт вступления Хан Джисона на пост подмастерья господина Минхо на срок, ограничивающийся одной человеческой жизнью. – витиеватые буквы, что могли принадлежать руке только искусной и утонченной натуры, читали себя сами, загораясь по очереди. Соседская дворняга заскулила, положив голову на лапы, и с опаской посмотрела на парня со странно пахнущим коричневым флатом. – Первой формой оплаты за услуги господина Минхо в образовании назначен пояс из веревки диаметром один дюйм. Последующие платежи согласовываются между сторонами и действительны в виде активной платы в течение семи лет. В случае согласия новый рабочий должен приложить большой палец к оставленной графе для чтения энергетического отпечатка.       – Какого змия тут происходит… – Хан оглянулся. Если его застукают с говорящей бумагой, проблем не оберешься. – И как мне быть уверенным, что тут написано именно это? – зашептал он, разглядывая переливающиеся узоры печатки Минхо. Они складывались в пушистый шар одуванчика, а маленькие зонтики то и дело норовили сорваться и улететь в путешествие по шершавой поверхности.       – Таков священный долг магического контракта. Его нельзя исказить или нарушить, мышка. Он передает на любой язык написанное, оборачивает в понятную для Заключающих форму.       Джисон обернулся, но позади никого не было. Только домики с потухшими огонькам в окнах. Рассвет почти занял половину неба, так что спрятаться здесь было проблематично. Тогда Хан сообразил, что голос Минхо использует бумагу и чернила для общения с ним.       – Я смогу расторгнуть его в случае чего? – зашептал парнишка, косясь время от времени на входную дверь своего дома.       – Сомневаюсь, что могут возникнуть причины, по которым тебе бы захотелось это сделать. Ты же ничего не теряешь, милашка. Какая-то там веревка в обмен на знания, некоторые из которых неизвестны даже придворным не то что Предлесья, но и Ледяной Долины, Из-за Горья и королевствами за Большим Морем. – голос явно улыбался, перечисляя открытую карту. – Да, ты сможешь расторгнуть контракт, но так ты станешь первым, кто так сделал, из многих, кому он был предложен.       Джисон закусил губу. Волнующая щекотка снова поселилась между сердцем и пупком, словно бы с ледяной горки скатываясь вниз и поднимаясь обратно. Будь он настолько образованнее, насколько обещал голос, смог бы устроиться на работу при дворе своего короля и обеспечить родителям и сестренке безбедную жизнь. Купил бы домик с хорошей плодородной землей ближе к Теплой границе, неподалеку от спокойной реки Томна. Там порт, а значит высокая цивилизация. Всегда была бы разнообразная еда от купцов и свежая рыба. Но их маленькая деревенька, как и остальные в округе, да и все Открытые земли, знали, что ведьмы – коварные существа, действующие в своих целях, ищущие выгоду для себя. Хоть это соглашение и выглядело безобидным и приятным в своем исполнении, червячок сомнений продолжал зарываться все глубже в мыслях Хана.       – Хорошо. – он решительно кивнул, почувствовав щекотку в волосах. – Как он там говорил… Энергетический отпечаток через палец? – прочерк напротив его имени исчез и пыльными искрами превратился в след, как если бы он испачкался в саже и схватился за чистую скатерть. – Кажется, все.       Темные крылышки оторвались от нитей волос на макушке, отталкиваясь от воздуха неровными скачками, рассыпая вокруг поблескивающую в розовом свете пыль. Тени деревьев сложились в опасную улыбку хищника.