Мы в ответе за домовых, которых приручили

Петербуржское небо нахмурилось к вечеру сизо-серыми облаками, и Пётр его прекрасно понимал — ему в канун Хэллоуина тоже было невесело. Когда в его тягучее, однообразное вампирское посмертие, наполненное шелестом старых книг и одинокими прогулками, золотой стрелой влетел инкуб по имени Михаил, он вспомнил, что такое радость и тоска. Древний, как сам мир, демон обладал мудростью тысячелетий и прекрасно знал человеческую натуру, но почитал смертельно скучным на этом зацикливаться и с настойчивостью малого дитяти непрестанно искал открытий и забав. Его игривость и непостоянство, спонтанные откровения о мире и выворачивающие душу наизнанку секреты, нечеловеческие повадки вкупе с совершенно человеческим любопытством разжигали в Петре такой вкус к жизни, какого у него, кажется, и до превращения в вампира-то не было. Он снова стал обращать внимание на вывески и афиши, задумываться, что надевает и как при этом выглядит, жаждать впечатлений и новизны. Вспомнил, как вальсировать и играть на гитаре, научился пользоваться мобильным телефоном и взял уроки танго. Прежде игнорируемые праздники вновь обрели смысл и заняли особое место в календаре. И отмечать их, уж конечно, хотелось с дорогим сердцу существом. С тех пор как Михаил открыл для себя такие прелести масс-культуры, как сериалы, фансервис и фандомы, это стало более чем реально. В силу природы Миша тонко чувствовал, какой игры от него хотят, и безупречно точно выдавал желаемый уровень и глубину. Режиссёры и продюсеры души в нём не чаяли и охотно приглашали в крупные проекты. Обожание сотен тысяч фанатов, их мечты и жаркие фантазии были столь богатым источником энергии, что Миша сменил демонические визиты в чужие сны на актёрскую карьеру и практически у него поселился. Петру привычно стало читать не под лампой, а под золотистым сиянием, которым Михаил окутывался, когда, перестав скрывать подлинную сущность, удобно повисал в воздухе над книгой. Привычно стало выбирать для прогулок места покрасивее и следить, чтобы увлёкшийся разговором инкуб не начал игнорировать гравитацию и шагать высоко над тротуаром. Привычно стало, что временами Миша капризно заявлял в ответ, что ему надоело соблюдать закон всемирного тяготения таким скучным образом, и, обратившись золотой дымкой, «тяготел» по-своему — нырял ему за пазуху и сворачивался там плотным тёплым облачком. К чему Петру привыкнуть никак не удавалось, так это к тому, что съёмки у Миши были преимущественно в других странах, и на их время он оставался в обществе домового и соседей. Разлука всякий раз ощущалась, как холодный душ, и приспособиться к ней было столь же сложно, как к стекающим по телу струям ледяной воды. У Петра, во всяком случае, получалось разве что смиренно считать дни. И на сей раз подсчёт обещал затянуться на несколько месяцев — у Миши были съёмки в Нью-Йорке. В отсутствие переполненного силами, а потому бесстыдно источающего довольство инкуба ставшая уже обыденной аура всеобщего благодушия в квартире истаяла, и соседи часто пререкались и даже скандалили друг с другом. Они и сегодня заспорили под вечер на повышенных тонах из-за графика уборки. Пётр, вздохнув, заложил книгу пальцем и посмотрел по сторонам в поисках закладки — читать, когда чуткий вампирский слух улавливает с кухни страстные пассажи ожесточённой дискуссии, было решительно невозможно. На глаза попался флаер, который ему вручили то ли у метро, то ли на каком-то перекрёстке. Яркий листок зазывал в новое кафе, посидеть с друзьями за большим круглым столом или одному за маленьким уединённым столиком. На мгновение задумавшись, Пётр решительно поднялся и, сунувшись в шкаф за пальто, предупредил домового: — Пойду почитаю в кафе. Всё веселее, чем слушать в канун Хэллоуина перебранки. Домовой отозвался из недр шкафа скрипучим кряхтением. Будь дома Миша, приходящийся, как и всякий инкуб, дальним родственником римским домовым, он бы непременно расшифровал, что это значит; Петру же оставалось полагаться лишь на интуицию. Ответ звучал скорее одобрительно, чем ворчливо. Будь домовой типичным представителем своего племени, Пётр, пожалуй, растрогался бы. Но тот отличался любовью к тотальной переделке интерьера, и радость по поводу его отсутствия не сулила ничего хорошего. Остановившись перед уходом в дверях, Пётр внушительно погрозил в сторону шкафа пальцем: — Не шали! Подумав, уточнил: — Чтобы стены и мебель к моему приходу оставались такими же, как раньше! Потолок и пол тоже! Домовой раздосадованно заухал. Сочтя, что наказ услышан, Пётр закрыл дверь на ключ и направился по адресу с листовки. Карман пальто слегка оттягивал потрёпанный театральный сборник тысяча девятьсот десятых годов, случайно найденный в букинистическом магазине между подшивкой журнала «Крокодил» и собранием болгарской социалистической поэзии. Небольшая, но пухлая книжица уже неделю скрашивала ему одиночество. Особенно Петру нравились пьесы некоего И.В. Брагинского: автор смаковал декаданс, как хороший сомелье, и с замечательной иронией превращал в элементы абсурда фундаментальные вопросы, над которыми корпели тогдашние философы и ломали копья политики и деятели искусств. Предвкушая, как он устроится где-нибудь в уютном уголке кафе, среди ароматов кофе и подогреваемых булочек, и неторопливо прочтёт последнюю из оставшихся в сборнике пьес Брагинского, Пётр двинулся вдоль канала. Ветер дул препротивный — сильный, сырой и в лицо. Пришлось замедлить шаг и сощуриться, вглядываясь в номера домов, чтобы не пропустить поворот. Излишне сосредоточившись на этом, Пётр едва не столкнулся с неожиданно вышедшим из-за угла прохожим. Спасла лишь вампирская реакция — в последнее мгновение он успел отскочить. — Виноват! — Ну что вы, — миролюбиво отозвался высокий мужчина, которого он чуть не сбил с ног, и посмотрел на него поверх очков: — Уверяю вас, вашей вины тут нет. Глаза у незнакомца были разные. Один — рыбье-голубой, с какой-то фосфорической зелёной искрой в глубине. Второй — фиалковый с тёмным, сумеречным ободком. Оба они вдруг прищурились с совершенно одинаковым смешливым снисхождением, и Пётр, осознав, что неприлично засмотрелся, поспешил отвести взгляд. Незнакомец обеими ладонями оперся на трость: — Коль скоро нас свела судьба, не подскажете ли, как пройти к метро? Я, кажется, заплутал. — По прямой до книжного магазина, потом налево, а у второго перекрёстка направо, — охотно подсказал Пётр. — Прямо, налево, на втором перекрёстке направо, — повторил тот, запоминая, и вдруг вздохнул: — А ведь мне казалось, я неплохо ориентируюсь в центре города. — Наверное, просто давно не были в этом районе, — утешил Пётр. — О, — по губам мужчины скользнула слабая ухмылка, — я вообще последний раз был в Питере… — он на мгновение задумался, — триста лет тому назад! Невольное подражание Черепахе Тортилле вышло столь очаровательным, что Пётр улыбнулся: — Что ж, добро пожаловать. — Благодарю, — кивнул незнакомец. — А теперь — прошу извинить, дела не ждут. — Конечно, — Пётр посторонился. — До свидания. Мужчина, поудобнее перехватив трость, посмотрел на него с каким-то странным выражением: — Заметьте, вы это сами сказали. Не удивляйтесь потом, если мы и в самом деле встретимся. Озадаченный предупреждением, Пётр не нашёлся с ответом и лишь проводил незнакомца взглядом. Странное дело — его высокая фигура совершенно не терялась в потоке прохожих, каким-то образом оставаясь на виду и через сто метров. Пётр даже разглядел, как из двора-колодца на тротуар метнулся большой чёрный кот и, важно задрав трубою хвост, словно бы затрусил с прихрамывающим путником в ногу. «Бывают же колоритные типажи», — подумал он.

***

Кафе и в самом деле оказалось недурственным. Небольшой зал был оформлен в приятных бежевых тонах и обставлен с такой задумкой, что отсутствие простора не бросалось в глаза и даже наоборот, порождало ощущение уюта. Оставив пальто на вешалке у двери, Пётр осмотрелся и выбрал себе маленький круглый столик для одного, за неимением другого места ловко вписанный в зелёный уголок, под рядок пестролистных растений на подоконнике и прикрытие широко раскинувшейся монстеры. Спустя пару минут подошла официантка. — Здравствуйте, — немного смущённо улыбнулась она, кладя на столик меню. «Новенькая», — понял Пётр и ободряюще улыбнулся в ответ: — Добрый вечер. — Вы готовы сделать заказ по напиткам, или закажете всё вместе? — уточнила девушка. — Я не буду есть, — ответил Пётр. Официантка, потупив глаза, забрала меню и оперла его ребром о столешницу. Петру было жаль ставить её в неловкое положение, но он и в самом деле не мог ничего заказать. Едва ли в прейскуранте найдётся кровь третьей группы, а обыкновенные блюда — вещь коварная. Пять минут побудут усладой для языка, а потом неделями будут гнить в неспособном их переварить желудке, отравляя дыхание. Лучше уж старое, проверенное, безвредное… — Кофе без молока, пожалуйста. — Эспрессо? Американо? — уточнила девушка. — Или, может быть, эспрессо романо? — Романо? — приятно удивился Пётр. — С лимоном? — Он самый. — Дайте двойной, — попросил он. — Страшно его люблю, но редко где нахожу. — Хорошо, — просияла официантка. — Скоро принесу. — Спасибо, — кивнул Пётр и, оставшись в одиночестве, раскрыл книгу на странице, где в рамке трагически пышных цветов витиевато значилось: «И.В. Брагинский. Пьеса «Медея», 1913 год». Гений мастера не подвёл и на этот раз: произведение затянуло Петра так же, как все предыдущие. Он едва не пропустил момент, когда ему принесли кофе, и опомнился лишь тогда, когда официантка поинтересовалась, нужно ли ему что-нибудь ещё. — Нет-нет, спасибо… — Приятного вечера, — пожелала официантка, и Пётр, пригубив кофе, снова углубился в чтение. Вынырнул в реальность он лишь тогда, когда подошёл к концу пятый и последний акт. Сумерки за окном уже успели загустеть и превратиться в иссиня-чёрную ваксу. Посетителей, хоть время и подбиралось к закрытию, в кафе оставалось довольно много. Официантки сновали между столиками, разнося закуски и напитки — всё больше из винной карты. Бариста за прилавком с десертами возился с забарахлившей под вечер кофемашиной. Ухо Петра уловило, как он бормочет: — «Знатная у вас машина», блин... Сглазил, хрен старый! Задетый грубостью, Пётр слегка нахмурился и бросил взгляд в глубину зала. Старым можно было счесть только одного человека — высокого мужчину в бежевом свитере, сидевшего за центральным столиком. Хоть его безмятежное лицо и не выглядело так уж сильно тронутым временем, а широкая спина была прямее, чем у некоторых юношей, волосы у него были совершенно седые, а на носу поблёскивали изящные очки без оправы. Он пришёл с тростью — та теперь скромно висела на спинке стула, зацепленная за набалдашник. На столе между чашечкой кофе и блюдцем с пирожным лежала толстая книга, даже издалека казавшаяся старинной. «Тоже букинист?» — подумал Пётр. — «Нет, наверное, всё-таки учёный. Какой-нибудь профессор». Словно услышав его мысли, «профессор» посмотрел прямо на него. Пётр хотел отвести глаза, но вдруг узнал его. Да это же тот незнакомец, что спросил у него дорогу к метро! Поразительно — они и в самом деле встретились снова. Тонкие губы «профессора» растянулись в какой-то удивительно понимающей улыбке. Кажется, он тоже его узнал. Пётр приветственно кивнул. «Профессор», развеивая всякие сомнения, кивнул в ответ и приглашающе подвинул соседний стул. Прихватив сборник пьес, Пётр пересел. — Здравствуйте! — Добрый вечер, — улыбнулся «профессор». — Хотел вас снова поблагодарить за помощь. Если бы не вы, плутать мне в трёх улицах до развода мостов. — Что вы, не стоит… — начал было Пётр. — Стоит! — настоял тот. — Если бы не вы, я бы опоздал на встречу с хозяином квартиры, и не видать бы мне жилья, как своих ушей. Позволите вас угостить? Здесь подают замечательный кофе. — Вы очень любезны, — отозвался Пётр, — но, боюсь, ничего не выйдет. Кофемашина сломалась. Его собеседник, удивлённо вскинув брови, обернулся. Бариста, окончательно помрачнев, откручивал от аппарата одну из панелей. У прилавка, то ли глазея из праздной скуки, то ли надеясь на скорое воскрешение источника кофеина, стояли двое — морозно-невозмутимая женщина в винтажном тёмно-синем платье и коренастый тип в футболке с надписью «Born for Octoberfest». — Да чё ты её крутишь, там фильтры, небось, забились, — покровительственно поучал тип баристу, — долбани по ней разок, зафурычет! — и он рассмеялся неприятным, каркающим смехом. Женщина, не меняя выражения лица, покрутила пальцем у виска. — В самом деле, — произнёс «профессор» с таким огорчением, будто был лично ответственен за случившееся. — Как неудобно получилось. — Ничего страшного, — утешил Пётр, — мне всё равно вредно пить много кофе. От лишнего кофеина вампирские чувства обострялись до такой степени, что от избытка ощущений, звуков и красок начинала болеть голова. — Ох, — сочувственно выдохнул «профессор», — ужасно неприятно иметь под рукой такой дивный напиток, но не иметь возможности его пить. Может быть, чаю? — Чаю — можно, — согласился Пётр. Его взгляд случайно зацепил книгу, лежащую на столе, и он не сдержал изумления: — Вы читаете клинопись?! «Профессор» добродушно хихикнул. — По-аккадски, если точнее. Люблю, знаете, нарушить привычный ход событий: отложить в сторону иврит и греческий, устроиться поудобней и приобщиться к мудрости умерших народов. Это всегда полезно, а уж сегодня особенно. — Сегодня? Вы не похожи на того, кто придаёт значение Хэллоуину, — сам не зная, зачем, заметил Пётр. — Отчего же? — чуть склонив голову набок, поинтересовался «профессор». — Вы похожи на профессора истории или филологии, — озвучил Пётр свою догадку, — а профессора Хэллоуин обычно не отмечают. Глаза незнакомца залучились тонкими смешливыми морщинками: — Эк вы меня изобличили! А вдруг я доцент или того меньше — увлечённый любитель? Хотя вы, конечно, правы, — признал он. — И Хэллоуин я действительно не отмечаю. Какая радость шататься в инфернальном виде по холодным улицам или превращать своё жильё в театральный склеп? Пётр вежливо улыбнулся в ответ. Только монологов о падении нравов ему не хватало. — Куда как веселее раскалить на Купальскую ночь до красна баньку и оттуда — сразу в холодную реку, — неожиданно заявил профессор и встрепенулся: — Что-то я заболтался! Как невежливо с моей стороны. Иван Владимирович. — Пётр Петрович, — Пётр пожал протянутую ему ладонь, надеясь, что воспитание не позволит собеседнику спросить, отчего та такая холодная. Иван Владимирович остался благодушен: — Какие сильные пальцы! Вы, случайно, не скрипач? «Был, но моя скрипка сгорела в сорок втором», — подумал Пётр. — «А после творения Страдивари звуки всех прочих скрипок казались фальшивыми». — Удивительно, что вы подумали о скрипке, — сказал он вслух. — Я не играл целую вечность. — Навыки что шрамы, — заметил Иван Владимирович. — Они могут изгладиться и поблекнуть, вы даже можете о них забыть, — но они никуда не денутся, и руки ваши будут помнить. — Ваша правда, — согласился Пётр. Ответ вышел горьким — профессор всколыхнул в нём тщательно забытую, припорошённую пылью тоску по игре, которую лишь отчасти могла утолить гитара. Он скучал по тяжести скрипки на плече, по танцу смычка, по бессловесной песне величественных звуков… Спасая его от неловкой паузы, мимо их столика проскользнула официантка. — Девушка, будьте любезны! — окликнул её Иван Владимирович. — Принесите нам чайничек на двоих.