О сомнениях

Гермиона Грейнджер никогда не состояла в полноценных отношениях, и я знаю, что это звучит почти как шутка, если помнить, с каким усердием школьные стены умеют раздувать слухи из чужого взгляда, усиливая их до размеров истины, которая никому не принадлежит, потому что на четвёртом курсе о ней и Викторе Краме не шептался за её спиной разве что только ленивый, а ленивых в Хогвартсе всегда было меньше, чем любопытных, однако реальность оставалась иной, куда более будничной и куда более упрямой, потому что человеческая близость почти никогда не складывается по чужому расписанию, даже если со стороны кажется, что всё уже решено самим фактом присутствия рядом красивого мальчика, чудесного платья и восторженного шепота толпы, которая любят чужие истории больше, чем чужие чувства. Я наблюдала за Гермионой с тех пор, как её имя впервые прозвучало в этом мире достаточно громко, чтобы на него обратили внимание не только учителя и одноклассники, но и те силы, которым чужие заслуги совершенно безразличны, и я знала, что она устроена иначе, чем большинство: она не умела жить в полутонах там, где её разум требовал структуры, объяснения и причин, поэтому чувства часто запаздывали у неё относительно мысли, а когда всё же догоняли, то приходили не лёгким наваждением, а как слишком тщательно составленный конспект, который вдруг ожил и стал требовать от неё не рассуждений, а выбора, и именно в этом запаздывании часто рождаются самые странные человеческие ошибки, потому что чувства, припозднившиеся на несколько месяцев или лет, всё равно требуют быть признанными, даже если уже нельзя сделать вид, будто они свежие и уместные. Виктор был действительно важным этапом в её жизни, и нет, не потому, что их история стала легендой школьных коридоров, а потому, что в конкретный миг, в конкретной точке её подросткового существования он стал доказательством того, что она может быть замеченной не только как удобная голова для домашнего задания, не только как заучка, которую легко попросить о помощи и трудно представить в другой роли, но как девушка, чьё присутствие способно остановить взгляд, пусть даже этот взгляд принадлежит человеку, который видит мир сквозь чужие ожидания и собственную усталость. Подумать только, кто-то впервые обратил внимание на заучку Грейнджер, и я помню, как это удивление, смешанное с тайной радостью, на секунду сделало её походку легче, хотя она старалась не менять темп, будто боялась быть уличённой в тщеславии. Какого же было удивление Рона и Гарри, когда она появилась там в этом чудесном платье, на выбор которого ушли добрые пару часов примерно всевозможных вариантов, в сопровождении самого чемпиона Дурмстранга, и как на неё посмотрел Малфой, и даже Пенси рядом с ним не сказала ничего, ни единого оскорбления, когда Гермиона проходила мимо, и эти мелочи, по сути пустяковые, остались в её памяти не как парадный эпизод, а как редкое доказательство, что мир способен быть другим, хотя бы на вечер, хотя бы в одном узком коридоре, хотя бы в одном повороте головы чужого врага. Люди любят такие вечера, потому что они похожи на обещание, и особенно любят те, кому обещали мало. Конечно, это отложилось у Грейнджер в памяти, и, разумеется, потом всё испортил Рон, что тоже засело у неё в мыслях на долгие несколько месяцев, потому что там часть вечера, где её друзья обидели её своей реакцией, грозила испортить собой весь флёр волшебного воспоминания, но, к счастью, этого не произошло, и именно в этом «к счастью» скрывалось многое: она не позволила себе отнять у себя праздник окончательно, ведь для неё этот праздник был не про Виктора и не про танцы, а про право быть увиденной иначе. Она научилась защищать такие заявки на собственную ценность, как люди защищают мелкие драгоценности, и я всегда отмечаю подобные навыки, потому что именно они позже становятся опорой, когда жизнь начинает отнимать гораздо больше, чем неловкий комментарий друга. Однако с этого момента на Уизли Гермиона начала смотреть по-другому, потому что в её голове, где всё должно было складываться в причины и следствия, неожиданно появилось предположение, от которого у неё внутри всё слегка дрогнуло: он действительно ревновал, она не могла это предвидеть. Она нравилась ему, она была достаточно красива, чтобы понравиться ему как девушка, и это поражало, потому что в её представлении Рональд Уизли был существом удивительно прямолинейным, а прямолинейность редко замечает тонкости, которые она так старательно выстраивала вокруг себя. Если даже простак Рональд обратил на неё внимание, то заметили ли её, возникшую из ниоткуда хотя бы на один вечер, притягательность и другие. И я, если говорить честно, наблюдала за этим моментом с лёгким интересом, потому что люди обожают строить цепочки самооценки из чужих реакций, как будто чужая реакция способна навсегда закрепить твою ценность, хотя ценность, как они позже узнают, не зависит от аплодисментов. Жаль, Гермиона не знала, что в этот момент ей ещё рано было об этом думать, ей не стоило романтизировать Рона и приписывать ему тех качеств, которых он не имел, потому что когда он и Лаванда Браун сошлись, и об этом сразу стало известно доброй половине школы, Гермиона восприняла это в штыки и одновременно испытала ту неловкую смесь стыда и злости, которая появляется, когда человек понимает, насколько сильно он вложился в собственную гипотезу. Ей самой был очень приятен Рон, ей нравилось находиться в его компании и слышать неловкие комплименты в свой адрес, которые учащались из раза в раз, нравилось делать с ним, а точнее за него, домашнее задание, романтизируя каждый случайный взгляд, и в этом романтизировании было столько подростковой изобретательности, что оно могло бы стать прекрасным поводом для смеха, если бы смех не всегда оставлял после себя след. Как это обычно бывает, когда парень, который тебе нравится, начинает общаться с другой девушкой, ты, будучи гордым одиночеством, начинаешь проникаться негативом именно к этой девушке, а не к парню, который, посылая тебе множество намёков, предпочёл её тебе, и Гермиона позже, оглядываясь назад, понимала, что скорее всего надумала себе все эти знаки, или, что важнее, придумала себе образ Рональда, потому что образ удобен: он не спорит, он не ошибается, он оправдывает твою надежду. Итак, она начала испытывать острое чувство неприятности к девушке. Джинни, которая всё время крутилась где-нибудь поблизости, подначивая Гермиону, отпускала в сторону Браун множество колких комментариев в стиле «да она просто идиотка» или «дура, бегает за ним по всей школе», и Гермиону той версии неопытной девчушки, хотя и нынешняя её версия не могла похвастаться большим опытом, до крайности интересовало мнение Джинни, потому что сама она старалась удерживать себя от столь нелестных формулировок, словно язык способен испачкать не только другого, но и тебя самого. Она слушала и слушала, обсуждала одну и ту же мысль с Уизли раз за разом, выискивая второе, третье и пятое дно какой-нибудь мало значащей новости, пока чуть ли не застукала себя на этом, внезапно осознав, чем занимается, и это было одновременно смешно и мучительно. Она так беспокоилась насчёт такого бреда, вела себя настолько мелочно и эгоистично, в том числе по отношению к Рону, который просто нашёл девушку, просто, и всё же её разум, привыкший к контролю, почему-то не сумел контролировать эту часть. Тем не менее мозг Гермионы не избавил её от муссирования все тех же тезисов о ничтожности Лаванды до тех пор, пока она не диагностировала ей синдром Адель Гюго, и я знаю, что это выглядело бы забавно со стороны для любого здравомыслящего взрослого, потому что подростки любят ставить диагнозы всем вокруг, придавая своим эмоциям вид научной теории, но Гермиона делала это не из игры в умность, а из нужды успокоить себя, превратив неприятное чувство в понятную категорию. Как только это произошло, чувства Браун стали восприниматься Гермионой Грейнджер исключительно со стороны девиации, отклонения, не нормы, потому что легче было поверить, что Лаванда психически неуравновешенная девчонка, ослеплённая болезненной страстью к Рону, да, её другу, однако её, Гермиону, это беспокоить не должно. В этот момент она впервые задумалась о влюблённости как о чувстве, которое могла бы испытывать, и мне было любопытно наблюдать, как она подходит к влюблённости так же, как подходит к экзамену: сначала нужно определить понятие, затем проверить признаки, затем сделать вывод. Спросив об этом единственного, кому она могла доверять, девушка сделала вывод, что не чувствовала такого к Рону. Гарри сказал ей, что влюблённость это готовность сделать всё для и ради человека, это желание защитить, уберечь и оградить от всего потенциально опасного, а ещё это когда разум отключается, уступая место эмоциям и чувствам сразу, как только этот человек появляется в поле твоего зрения, когда тело выдаёт тебя с головой, когда ты смотришь на него и хочешь продолжать и продолжать, подмечая каждое слово, каждый вдох, как будто без этих деталей нельзя будет потом доказать себе, что это действительно было. Гермиона слушала и честно проверяла себя по пунктам, и обнаружила, что дыхание не замирало, голова не кружилась, а Рон, в основном, не занимал её мысли своим содержанием, потому что иногда он говорил откровенные глупости, и постоянного желания быть рядом, касаться его или слушать у неё не возникало. И она отказалась от него, решив, что эти чувства недостаточно весомы, чтобы предпринимать для них что-то, потому что она не умела действовать без веских оснований. Они ведь всего лишь друзья. Она перепутала. Она ошиблась. Я люблю, когда люди произносят такие внутренние вердикты, потому что в них всегда есть попытка закрыть дверь перед тем, что может причинить боль, однако чувства редко уважают закрытые двери, особенно если дверная рама построена из логики, а логика, как мне известно, не всегда выдерживает напор того, что называется жизнью. Гермиона была уверена, что поставила точку, и, возможно, в тот период она действительно поставила точку, но человек любит возвращаться к точкам и проверять, не стали ли они запятыми. Примерно в это время она заметила Драко Малфоя, и здесь она была вынуждена признать, что слово «заметила» долгое время означало для неё не то, что она позже поняла. То есть, она не могла сказать, что раньше его не видела, потому что она видела Драко-чертового-Малфоя всегда, с первого курса, с первого оскорбления, с первого холёного выражения лица, с той самой лёгкостью, с какой дети из семей вроде Малфоёв считают себя вправе присваивать миру ярлыки, и всё же по-настоящему заметила она его тогда, когда он вдруг стал незаметен, и это парадокс, который людям кажется странным только на первый взгляд, потому что исчезновение формы всегда привлекает внимание сильнее, чем сама форма. Она обратила на него внимание потому, что он исчезал из того места, где его привыкли ожидать, из собственной роли, из собственного шума. Сначала эта его худоба, к которой он, правда, был склонен всю жизнь, но тогда она резала взгляд иначе, будто он действительно перестал есть, будто тело уходит быстрее, чем слова успевают догнать причину. Затем молчаливость: со стороны, где обычно сидели слизеринцы, его друзья, теперь доносилось только щебетание Пенси и Дафны, редкие шутки Нотта, может быть Забини, но не Малфоя. Он превратился в тень самого себя, отражённую в зеркале, и Гермиона, ненавидевшая себя за любопытство, всё равно снова и снова смотрела туда, потому что голова учёной любит загадки, даже если загадка выглядит как человек, которому плохо. Сначала она думала, что Драко Малфой болен, это было нетрудно предположить из-за того, что его и без того аристократически бледная кожа стала болезненного оттенка, словно кто-то стёр все краски, оставив меловые разводы с единственным цветным пятном в виде мешков под глазами. Затем версия с болезнью сменилась другой: что-то происходило в его семье. Она всё ждала заголовок в «Пророке», мол «Нарцисса Малфой доживает свои последние месяцы!» или «Люциус Малфой на пороге смерти — кому достанется наследство?», и теперь ей самой казалось это глупым, но тогда, до того как события вывернули мир наизнанку, ей казалось, что любые частные трагедии легче понять, чем то, о чём твердил Гарри. Бывают люди, выкинуть из головы которых практически невозможно, и Драко Малфой, к удивлению Гермионы, оказался из таких. Что бы он ни делал, как бы сильно не хотел слиться с серой однообразной толпой, в глазах Грейнджер этого сделать ему не удалось. Она по-настоящему заметила его как кого-то, имеющего пол и довольно красивого, начитанного и вообще-то знающего толк в манерах, если отбросить школьную шелуху, ещё до того, как он стал таким отстранённым. Она видела его в детстве, когда он в первый раз назвал её «грязнокровкой», она видела его в оценках «отлично», которые он умудрялся получать не как зубрила, а как человек, для которого успех кажется естественным, как дыхание, она видела его спортивные результаты, привычку придержать дверь, привычку улыбнуться той улыбкой, которая выглядит вежливо, а по сути является знаком собственности. Её отношение к маглорождённым отвернуло её от него на долгие годы, дало повод зародиться предубеждениям, и предубеждения эти были не вычитаны из учебника, а выстраданы, потому что стёртые границы, где над тобой издеваются за кровь, неизбежно делают тебя жёстче. Все это продолжалось до тех пор, пока, как она подумала, он стал вести себя по-другому. Он ходил по школе, почти ни с кем не конфликтуя, всё ещё хорошо учился, стал старостой Слизерина, не пускал никаких обзывательств в её адрес и выглядел так, словно повзрослел под давлением своих внутренних проблем. Ей было жаль его, и вместе с этой жалостью, которой она стыдилась, в ней жила тихая радость, что теперь его «внутреннее», то, что ей всегда казалось настоящим и заметным только ей, потому что она однажды посмотрела глубже, чем остальные, за натянутую аристократичную маску, просматривалось куда лучше, смешиваясь с романтичным образом мученика, которого, как говорил Гарри, «он пытался строить». Она не надеялась, что его отношение конкретно к ней изменится, но думала, что его взгляды касательно чистоты крови претерпели изменения, потому что он больше не делал публичный акцент, а людям часто кажется, что молчание означает трансформацию. А затем произошло это идиотское недоразумение-урок у Слизнорта, когда с её губ добровольно сорвалась практически кричащая своими выводами комбинация составляющих аромата её Амортенции: свежескошенная трава, новый пергамент и мятная зубная паста. Она проклинала себя весь оставшийся вечер, уверяя себя, что Малфой никогда не догадается, что бы это всё могло значить, потому что ему плевать, потому что он не тот человек, который станет думать о ней как о девушке, потому что она не такая идиотка, как Лаванда Браун. Не такая. И, тем не менее, когда они встретились взглядами за обедом в один из дней, она чуть не сошла с ума, и я видела, как тело, которое она привыкла считать инструментом, внезапно стало отдельной сущностью, выдающей её без разрешения, потому что ладони похолодели, дыхание стало трудным и неровным, и всё действительно произошло так, как говорил Гарри, только Гермиона воспринимала это не как романтический знак, а как угрозу своему контролю. Она испугалась, что это увлечение переросло в «Адель», когда перестаёшь видеть всех, кроме него, потому что ей уже казалось, что она видит его слишком часто: в коридоре, около хижины Хагрида, в Хогсмиде, в библиотеке, и даже стоя у Чёрного озера, она ловила себя на том, что ищет высоко на Астрономической башне его силуэт, словно глаза сами выбирают маршрут, не спрашивая разум. И вот они виделись вчера. Она не собиралась оправдывать его, и всё же внутри неё, как заноза, сидела фраза, от которой никак не удавалось избавиться: он сказал, что не узнал их, не узнал её, сказал это, глядя прямо ей в глаза. Он не мог её не узнать. Просто. Не. Мог. Она убеждала себя, что не оправдывает его, что это не имеет значения, что его слова могли быть частью игры, частью тактики, частью страха, и всё же рядом с этой рациональной схемой всегда возвращалось человеческое «но», которое, если честно, является одним из самых сильных заклинаний, потому что оно заставляет пересматривать даже то, что уже доказано опытом. Война делит привычный и понятный всем мир на чётко разграниченные части, и я видела, как первая война научила их этому делению, а вторая сделала его ещё проще, ещё прямее, ещё жестче, и Гермиона Джин Грейнджер, при всей своей любви к упорядоченности, никогда не разделяла всеобщего восторга по поводу границы, проведённой чьими-то убеждениями. Её не интересовала чёрно-белая арифметика, потому что она слишком часто видела, как люди делают плохие поступки из страха, а хорошие из гордости, и наоборот. Она всё же, совсем немного, не испытывала к Малфою ненависти. К его тётке да, к отцу и матери, которые ничего не сделали, когда безумная женщина истязала её руку, не говоря об остальных пытках, да, хотя даже их она могла понять, ведь страх быть убитыми, страх обратить зверя против семьи был ей знаком. Столько лет сталкиваясь с издёвками и притеснением в школе из-за крови, Гермиона выработала рефлекторное отвращение к любому, кто заявлял, что человек «плохой» просто потому, что относится к другой группе, будь то кровь или происхождение. Человека определяют действия, и Драко Малфой её не выдал. Её выдало другое, но не он. И теперь, как насмешка судьбы, она собиралась вернуться в школу с человеком, который спас её, с дядей Драко Малфоя, с Регулусом Блэком, Пожирателем смерти. Я не склонна к морали, но мне всегда интересно наблюдать, как люди вынуждены держать в голове одновременно несколько истин, которые не сводятся друг к другу, потому что война редко позволяет роскошь простых решений. Гермиона успевала одновременно ненавидеть Беллатрису, испытывать отвращение к Малфоям за молчание, чувствовать странное облегчение от того, что Драко не стал тем, кем мог стать, и держать рядом с этим новое чувство опасности, потому что рядом был Regulus, человек из прошлого, человек без времени, человек с меткой, бледной и всё равно значимой. Однако Гермиона была согласна с Гарри в том, что привлекать Блейза Забини в дело, связанное с уничтожением крестражей, звучит как заранее созданный провал. Не просто кого-то, а Блейза Забини, друга Малфоя, потому что если Малфой не выдал их, то по поводу Забини Гермиона не была уверена. По её скромному мнению, более сомнительного союзника найти сложно, разве что явиться к самой Беллатрисе. Она не считала себя человеком, подверженным предубеждениям, она и правда пыталась мыслить справедливо, ей было бы стыдно осудить человека только по факультету, всё же глупо было предполагать абсолютную безопасность такого предприятия. Забини мог ненавидеть Волдеморта, он мог презирать его, он мог бояться его, и всё же он мог оказаться трусом, а трус в их ситуации был не менее опасен, чем фанатик. Она полагалась на рациональную часть мозга и собиралась продолжать, потому что рациональность, как ей казалось, редко подводила её полностью. Но всё прошло не так, как она рассчитывала. Когда откуда-то из кустов внезапно выпрыгнул Блейз Забини, которого Гарри попросил Регулуса не втягивать, и Регулус-мать-его-Блэк пообещал этого не делать, Гермиона ощутила внутри себя тот самый холод, который не похож на мороз, а похож на падение логики, когда план, ещё секунду назад казавшийся шатким, становится просто дырявым. Мало того, что он проигнорировал просьбы, так ещё и здравый смысл оказался где-то не рядом. Забини поднял шум сразу, как только заметил Гермиону, и она не понимала, по какой причине Регулус так удивился. По его словам, они виделись ровно один раз, неужели он рассчитывал на содействие Забини, и где же хвалёная слизеринская хитрость, если действия Блэка выглядели наивно. Гермиона удержала Регулуса от того, чтобы применить Непростительное. Всё же это было не совсем приемлемо, какой бы задницей Блейз Забини ни был, и я отметила этот момент не как добродетель, а как привычку Гермионы удерживать границу, потому что граница в её мире была единственным способом сохранить себя. Даже в войну люди держатся за свои маленькие законы, и часто именно эти законы позволяют им не превратиться в чужую жестокость. Когда третьего лишнего их компании отправили обратно, учить уроки, Грейнджер даже не попыталась сдержать себя и обрушила на Блэка всю мощь своей злости, потому что злость, в отличие от страха, придаёт речи форму. — Ты спятил? Какого Мерлина он тут вообще делал? Ты же прекрасно поднимаешь, чем мы сюда пришлю заниматься! Почему ты поступаешь так безответственно, нарушая наши общие, - она выделила последнее слово, - планы? Видя, что он не отвечает, девушка все продолжала кричать, распаляясь в своей злости. - Я не могу доверять кому-то, кто нарушает свои же слова сразу после того, как дает их! Никто не может доверять такому человеку! Ты понимаешь, мы сейчас чуть ли не попались, и кому! Забини! Только потому, что ты решил поиграть с ним в друзец и, не послушав никого, занялся самодурством! Он не отвечал. Молчал, долго смотря на её руки невидящим взглядом, и случайному прохожему, будь здесь кто-нибудь, показалось бы, что именно Гермиона сделала перед ним нечто немыслимо ужасное, и это бы повергло его в такое состояние. Гермиона испытала укол вины за эмоциональность и всё же не жалела, что высказала, потому что считала, что иногда человеку полезно услышать правду громко. Ей стало почти физически плохо, появление Забини подкосило её; это воспринималось и как удар, и как предательство, и странным образом принесло тоску, похожую на то состояние, когда дементоры искали Сириуса Блэка рядом с поездом. «Сириус Блэк. Почему Забини перепутал Регулуса с Сириусом, если они были уже знакомы?» Мысль пролетела, не задержавшись, потому что вместо неё повисло другое ощущение дежавю, тяжелое и вязкое. Девушка связала это с заклинанием, которое ей пришлось произнести снова. Она не хотела возвращаться к нему, но не видела альтернатив, и где-то в глубине, как она боялась признать, жили сомнения о том, что она вообще заботилась о добродетели Пожирателя, хотя она старалась не формулировать такие мысли, чтобы не слышать их окончательно. Возможно, она сожалела о том, что побеспокоилась о добродетели Пожирателя. Но, только возможно. — Ты чего? - все же спросила Гермиона, посочувствовав ему. Она понимала, что он скорее всего разбит, как все они по‑своему, и понимала также, что она понятия не имеет, что именно он чувствует, потому что у неё не было опыта жить в чужом времени и смотреть на свою утрату через двадцать лет. Она подсознательно простила ему глупость с Забини, придумав оправдание: он искал союзников, не знал, кому можно доверять. — М? - молодой человек моргнул, - Я думал о том, что мы что-то… Впрочем, не важно. Нужно закончить то, зачем мы пришли. Кикимер! Хлопок аппарации не заставил себя долго ждать. — Ты не слушал меня все это время? - выдохнула полная возмущения Гермиона, пока эльф растеряно оглядывался в поисках хозяина. — Где ты ходишь? Нам нужно попасть в замок незамеченными. Мы не можем, - он сделал ударение на эту часть фразы, - идти под одной мантией. К тому же, они все недолговечны, так что ты пойдешь первым и будешь смотреть, чтобы впереди никого не было. — Кикимер все сделает, - крякнул эльф, недовольно покосившись в сторону Грейнджер, - Хозяйка не одобрила бы, что Молодой Хозяин возится с Грязнокровками, как… — Кикимер! Не заставляй меня повторять дважды. — Кикимер все понял, хозяин. Но Кикимер не понимает, где Уизли? Гермиона нахмурилась: — Рон остался с Гарри. — Кикимер говорил не с тобой, - затравленно рявкнул в ответ эльф, - И Кикимер говорил не о нем. — Кикимер, хватит твоих глупостей. Веди нас, - мягко оборвал его Регулус, и тут же получил утвердительный кивок. Я слушала это и думала о том, как язык выдает принадлежность, даже когда человек пытается быть современным, потому что слово «грязнокровка» в устах домовика звучит почти как семейная пословица, как неизменная истина, и Гермиона, которой приходилось жить под этим словом, сдерживалась, потому что сейчас на кону было другое. В первой войне подобные слова резали иначе, потому что люди произносили их чаще и громче, во второй войне они произносились будто тише, словно общество научилось стыдиться своего яда, не переставая его пить. Кикимер был старой школой, и именно поэтому он был честнее многих людей. Регулус подал ей руку, чтобы перепрыгнуть через небольшой овраг, когда отвернулся и бросил через плечо: — Надень ее. Он направился вверх по холму, оставляя девушку позади. — Что? — Надень Мантию-невидимку, - на ходу ответил парень, - Мало ли кто здесь ходит. Это не безопасно - разгуливать здесь вот так просто. — Нет, - послышалось неуверенное, - Лучше тебе это сделать. Ты же буквально восстал из мертвых, будет лучше, если ты… — Насколько я понял вчера, ты у нас нежелательно лицо номер один, - он усмехнулся. — Ну, не номер один. Но, я - особо опасна, - девушка горько ухмыльнулась, догоняя его. Лес тянулся бесконечной вереницей деревьев, заплутать среди которых не составило бы особого труда, если бы не постоянно мелькавший впереди домовой эльф, перемещавшийся посредством постоянных аппараций. — Не важно. Тебя ищет пол Европы, так что будет лучше, если ты, - он подарил ей многозначительный взгляд, - это сделаешь и не будешь никого провоцировать. Если тебя заметят, мне придется снова доставать палочку, а я совсем не хочу драться. Было бы лучше избежать открытых вооружениях конфликтов, если ты понимаешь о чем я. — Меня не нужно защищать! - вспыхнула Гермиона, - Я сама способна за себя постоять. — Я не собираюсь недооценивать волшебницу, которая владеет такими сложными чарами в столь нежном возрасте, - Гермиона хмыкнула. Как будто он был сильно старше, - Но, если заметят только меня, то ты сможешь убежать и мне не придется драться. — То есть, если тебя поймают одного, ты планируешь сдаться? Он кивнул. — Ты спятил? — Послушай, мне же нужен предлог, чтобы попасть в Замок. К тому же так я мог бы отвлечь их от тебя, и ты бы сделала все без осложнений. — Я не позволю жертвовать собой тогда, когда этого можно избежать. И в остальных случаях тоже. — Да? - он, казалось, забавлялся, - В таком случае хорошо, что мы не познакомились раньше, потому что, как ты заметила, я - большой любитель. Гермиона фыркнула. — И все же, надень мантию. Не забывай, что если меня поймают, при мне все еще есть это, - резким движением он дернул рукав мантии и рубашки, обнажив оголенную кожу с бледной меткой, - Здесь это имеет значение. — Тебя отправят к Волондеморту. Ты уверен, что это стоит того? Я не думаю, что он просто так позволит тебе остаться в рядах своих соратников после того, что ты сделал у Малфоев и из-за того, что ты… - Восстал из мертвых? - он снова усмехнулся. - Да. Тебя будут допрашивать. Может, изучать. Ставить опыты, понимаешь? — До этого не дойдет. Ты же меня спасешь, да? - он хмыкнул, а Гермиона, расправляя мантию и накидывает ее на плечи, с горечью подумала, что, вероятно, действительно придется. Я наблюдала за их диалогом и замечала, как оба говорят как будто о тактике, хотя на самом деле спорят о праве на жертву. Гермиона не выносила жертвенности, когда она кажется лишней, потому что жертвенность страшно похожа на пустую потерю; Регулус жил в логике жертвы так долго, что произносил её буднично, как будто это обычный способ входить в дверь. В первой войне люди ещё пытались романтизировать самопожертвование, во второй они устали от романтики и предпочитали функциональность, и Гермиона, дитя второй войны, требовала функциональности даже от чужой смерти, в то время как Реджи, дитя первой войны, не умел жить иначе, чем с мыслью, что за всё нужно платить самым дорогим. - Что у нас за план такой? - вновь подал голос парень, отрываясь от нее, - Стратег из тебя никудышный, учитывая, что единственная наша подстраховка это мой эльф и вот эта ненадежная вещица. Гермиона собиралась ответить, однако затем сбилась от собственных мыслей. А ведь он прав, они были здесь как на ладони, пришли, чтобы проверить догадку Полумны. Это даже не было срочным, не было обязательным. У них не было веских оснований на это безрассудство. И план оставлял желать лучшего. На что они рассчитывали прямо сейчас? Впрочем, Гарри удалось уничтожить один из крестражей, дневник, с помощью клыка Василиска на втором курсе, так что, если труп гигантской змеи все ещё лежит в Тайной комнате, они могли бы отломить себе пару костей. Вдруг сработает и в этот раз? Единственная проблема заключалась в том, что Гермиона не была в Тайной комнате. Она знала, как туда пробраться только по рассказам друзей, и хватит ли этих знаний? Она не владела змеиным языком, и спала около Гарри не так долго, как Рон, она просто не запомнила все эти шипения. Я видела, как её мысль бежит вперёд, прыгая из этапа в этап, пытаясь собрать риск в таблицу, а затем снова спотыкается о простое: война не уважает таблицы. Гермиона умела строить схемы, и именно поэтому выживала порой там, где другие срывались в панику, однако схемы нуждаются в исходных данных, а здесь данных было мало, слишком мало, и тогда она начинала злиться на тех, кто мешает её расчётам, потому что злость легче признания, что контроль возможен не всегда. Девушка погрузилась в мысли, когда вдруг заметила, как Блэк вытаскивает сложенный вдвое пергамент из кармана своей мантии и передает его домовику, что-то тихо говоря ему. Грейнджер не расслышала, что именно, потому что отстала от них. Домовик снова исчез, растворившись в магии трансгрессии. Блэк совсем не скрывался от неё, но значит ли это, что записка не опасна? Мог ли он прямо сейчас послать изобличающую их информацию прямо в руки своему Лорду? Нет. Или мог? Самое страшное, что она не знала. Самое страшное, что она не знала. — Стоит ли это расценивать, как дезертирство? - и все же она, пусть и в форме шутки, дала ему понять, что все видела. — Наоборот. Только что я усовершенствовал план и придумал, как задержаться в школе без драк и заключения в подземельях. Хотя, как раз второе нам и понадобится. Гермиона похолодела. — Что ты сделал? — Ты увидишь, - он заговорщицки подмигнул пустоте, - А теперь помолчи пожалуйста, если не хочешь, чтобы меня заметили из-за твоего писка. - Ах ты! - она задохнулась в возмущении, - Писка, значит? - в него тут же полетел толстый сук, валявшийся по дороге. - Ты запачкаешь мне спину, - последовал равнодушный комментарий. - Ты должен мне сказать, кому ты писал, - злобно зашипела Гермиона, идя за ним след в след. Она хотела добавить еще что-то, но речь оборвалась, сбив мысли, как только перед ее глазами показалось старенькое и опустевшее здание. Хагрид. Подумать только, раньше они втроем приходили в эту хижину, чтобы провести пару тройку замечательных часов, выпить чаю с пряниками и послушать рассказы лесничего. «Хогвартс без тебя не Хогвартс, Хагрид» - сказал однажды Гарри, обнимая великана. И он был прав. Девушка осознала это сполна, когда, стоило им выйти из-за холма, огромное величественное здание показалось в полной красе. Вид у него был на редкость удручающий, учитывая, что оно высилось на фоне хмурого неба, размалеванного остатками грозы. «Шел дождь, а одежда сухая» - подумала Гермиона, не припоминая, чтобы она использовала высушивающие чары. - Притихла наконец? - спросил Регулус таким тоном, будто сожалел об этом. На самом деле, он тоже заметил школу. Девушка понятия не имела какие мысли сейчас приходят в его голову. Его семья мертва. Дом - разграблен. Друзья - Гермиона не была уверена, что они у него были, но теперь в любом случае весь его старый круг общения находился на коротком поводке у чудовища, планируещего истребить или поработить половину волшебного мира. В общем, Гермионе правда было жаль. Но она думала не только о нем, смотря на эти одинокие, кажущимися такими разрозненными теперь, башни. Она думала о себе, вспоминая как однажды Драко Малфой вместе с его серыми глазами, кивнул ей, когда они встретились около Совятни совершенно случайно. И как он этими же глазами вчера смотрел на нее, пока она лежала, прижатая щекой к холодному кафелю его дома. Вспоминал ли он ней сейчас или забыл как о страшном сне, после того, как она сбежала с его дядей? Должно быть его наказали. И его семью. Кикимер все не появлялся, а они, пусть и не торопясь, несколько сбавив темп, подходили к замку ближе и ближе, и, когда Гермиона поняла, что Регулус не наложил на себя абсолютно никакие чары, она забеспокоилась. - Либо твой план ужасно рисковый, либо ты сошел с ума. Оба варианта мне не нравятся, - зашептала около него девушка, когда заметила вдалеке учеников, бегущих в замок. Должно быть, только что закончился перерыв. - Мы идем в тихое место. - Мы… что?! - Тише. Не кричи. - Мы просто так идем в тихое место? Там Пожиратели на каждом шагу, что ты творишь, позволь узнать? - Поменьше истерии, и все будет хорошо, - настолько доброжелательно и приторно вежливо пропел он, что скрытое за этим тоном раздражение едва ли не бросилось Грейнджер в глаза. Гермиона была из тех людей, как говорил ее отец, «кто любит следить за своим имиджем». Она никогда не хотела слыть истеричной неуравновешенной девчонкой, хотя эмоции норовили взять над ней верх крайне часто для того, кто постоянно их сдерживал. Порой всякий контроль терялся совершенно, а в особенности часто это происходило, когда девушка сталкивалась с непродуманностью и разгильдяйством там, где была зависима от другого человека, и которое могло привести ее и ее друзей к полному провалу. А именно в таком свете ей виделась вся картина теперь. Уязвленно закрыв рот, на все же собиралась наложить на него…хоть что-то, когда ее мысль была снова сбита едким комментарием наглого человека. - Импровизируй, Гермиона. Даже самые продуманные планы иногда не работают. - Они не работают, потому что они НЕ продуманные, - шепотом уверила его девушка, вдруг ощутив прилив вдохновения, - Ты сказал нужно тихое место? Не понимаю, почему мы ушли от домика Хагрида, но пойдем. Нам поможет Визжащая Хижина. - Это не подойдет, - тут же обрубил ее он, - Это будет странно. - Ты не выносимый… - она не стала уточнять кто именно он был, а парень не вдавался в подробности, направляясь прямиком в замок. Знакомый коридор с высокими светлыми колонными тянулся вдоль внутреннего дворика замка. Грейнджер шла, с опаской озираясь по сторонам, переживая совершенно не за себя. Она с замиранием сердца ждала, когда покажется дверь в подсобку за углом, но он просто прошел мимо. Кабинет, кабинет, кабинет и… Он зашел в туалет для мальчиков, придержал дверь на несколько секунд дольше, чем требовалось для того, чтобы он зашел. Девушка прошмыгнула в открывшийся проем, немного удивившись несвоевременному джентельменству, но все же улыбнулась, пока он этого все равно не видит. - И что мы тут делаем? - Грейнджер не спешила снимать мантии. В любой момент мог показаться Пожиратель. - Ждем, - медленно, растягивая и будто наслаждаясь каждым звуком, сказал парень, подпирая собой раковину. - Чего, прости, ждем? - Терпение. - Кому ты написал? - Терпение. - Регулус, это важно, ответь мне. Я хочу знать, что происходит и быть способной повлиять на это. - Сейчас ты не можешь ничего сделать. Как и я, - добавил он, предвосхищая колкость с ее стороны. - Скажи, кому ты, - Гермиона вздрогнула и оторвалась на полу слове, испугавшись внезапно прозвучавшего около ее ног хлопка перемещения. Домовик, врезавшись в нее спиной и, найдя взглядом Регулуса, должно быть понял, в кого именно вписался, потому сделал несколько быстрых шагов прочь. - Кикимер. Ты все сделал? - Да, Хозяин. Кикимер все сделал. Кикимеру поручили передать вам это, - он протянул свою тощую ручку молодому человеку, но Гермиона не успела рассмотреть, что было зажато в его руке. Ответ нашелся спустя несколько секунд, когда Блэк кивнул, и, откупорив маленькую склянку, залпом осушил ее содержимое. Он оперся на раковину всем весом, переместив его на руки, и уже через минуту Гермиона не смогла и пошевелиться от того, что видела перед собой теперь. - Госпожа сказала Кикимеру, чтобы он передал вам еще и это. Это был уже не Регулус Блэк. Гермиона уставилась на его новые черты лица, взглядом сопровождая, как парень, став в плечах чуть уже, и пошатнувшись, выхватил у домовика сложенный в четверо пергамент. Блэк обернулся к ней и с легкостью вернул губам эту чертову улыбку. Улыбку, которую она не видела уже долго. Я знаю, как действует внезапное возвращение знакомого лица в момент, когда ты к нему не готов, потому что лицо, особенно лицо врага, особенно лицо того, кого ты пыталась выкинуть из головы, всегда приносит с собой не только внешность, но и весь набор воспоминаний, которые ты к этой внешности привязала, и Гермиона, увидев эту улыбку, почувствовала вовсе не романтику и не облегчение, а то самое удушающее узнавание, в котором смешиваются прошлое и настоящее так плотно, что кажется, будто время свернулось в узел, и узел этот теперь лежит у тебя в ладонях, холодный, тяжёлый, требующий решения. Я могла бы подсказать ей, что любая война любит такие узлы, потому что война питается не только смертью, но и пересечениями, совпадениями, масками и чужими лицами, однако я не подсказываю, я наблюдаю, и мне остаётся лишь фиксировать, как её взгляд, направленный на лицо перед ней, становится зеркалом в её прошлое, потому что в этом лице, как бы оно ни было получено, отражается всё, что она думала о Малфое, всё, чего боялась в себе самой, и всё, что она пока ещё не решилась назвать словами.