О сомнениях

"...О чём-то горестно далёком Поют осмеянные сны..."

В.Брюсов.

Я всегда замечала, как люди цепляются за поэзию, когда им становится невыносимо в собственном времени, и, в сущности, это один из немногих способов, которыми они пытаются убедить себя, что боль можно переложить на ритм и звук, оставить её между строк, сделать достаточно красивой, чтобы она перестала быть такой тяжёлой, хотя красота никогда не уменьшает веса, она лишь меняет форму, в которой этот вес ложится на плечи, а иногда делает его ещё труднее, потому что человеку кажется, будто если он нашёл правильные слова, то он нашёл и выход, тогда как выход, если уж говорить честно, почти всегда один и находится он там, где я обычно стою, не торопясь, наблюдая и позволяя событиям выстраиваться без моего вмешательства. Так что, пусть эти строки останутся здесь как эпиграф к тому, о чем я продолжу вещать дальше, находясь уже в другом месте и в другом времени. От стен в подземельях Слизерин несло холодом, и этот холод был не похож на зимний, который можно проглотить вместе со снегом и выдохнуть паром, а скорее напоминал древнюю сырость, впитавшуюся в кирпичи за века, проведённые под землёй, там, где человеческое дыхание собирается в туман и оседает на камне тонкой влажной плёнкой. Дотрагиваясь продрогшими после декабрьских снежков пальцами по влажным кирпичам, можно было на несколько мгновений почувствовать онемение самыми кончиками и увидеть на своей ногтевой пластине неестественно красный с синевой оттенок, и мне всегда нравилось, как такие мелочи напоминают человеку о том, что тело вовсе не принадлежит ему полностью, что оно подчиняется своим законам, а не его желаниям, и что холод, боль и усталость существуют независимо от того, признаёт он их или нет. Я помню эти коридоры, я помню, как они пахли в разные годы, и мне не нужно быть учеником, чтобы знать, когда в них пробегали испуганные первокурсники, когда по ним шли уверенные семикурсники, когда ночью здесь слышались торопливые шаги тех, кто пытался быть невидимым, и когда стены смыкались вокруг замка так плотно, что даже самые храбрые начинали говорить тише. Иногда люди называют такие места домом, хотя по правде в этих подземельях всегда было больше стремления спрятаться, чем жить, и это тоже форма предвкушения, ведь спрятаться, по сути, означает признать, что ты боишься того, что найдёт тебя. Барти позвал его в Хогсмид, чтобы купить пачку сливочных леденцов для Фелиции Хауард. Её чистокровная семья переехала в Европу, когда девочка была совсем маленькой, но её отец уже дослужился до Младшего заместителя Министра Магии ещё в прошлом году, так что общественность прочила ему хорошую карьеру. Отец Барти настоятельно посоветовал тому сдружиться с девочкой, хотя мать Реджи отзывалась о нём довольно нелицеприятно. Он планировал сделать что-то с грязнокровками, что ли. Мальчику на третьем курсе не было интересно, что конкретно он собирался предпринять, но, вроде бы, что-то, что навредило бы чистокровным семьям. Плевать. Я вспоминаю лица взрослых, которые говорили подобные вещи ровным голосом, словно обсуждали погоду или выбор обоев, и я вспоминаю, как дети слушали их, делая вид, будто понимают, а на самом деле учась не столько смыслу, сколько интонации, потому что именно по интонации они запоминают, что допустимо, а что нет, где можно промолчать и где нужно поддакнуть, чтобы выжить в своём маленьком мире, который кажется безопасным только потому, что он ещё не успел треснуть так, как треснет потом. Первая магическая война уже подбиралась тогда к ним, как подбирается к дому сырость, начиная с углов, и никто из них не называл это войной, пока она не стала забирать слишком много, потому что людям всегда нужно время, чтобы признать очевидное. Мальчики уже шли назад, чтобы Реджи успел закончить доклад по рунам, предварительно закупившись, вообще-то говоря, многим больше, чем только леденцами, когда в его щеку, возникнув прямо из воздуха, больно прилетел плотный снежок, приправленный корочкой льда с помощью довольно специфических чар. Чар, которыми точно владел Джеймс Поттер, а значит: - Чего такой кислый, братец? Конфетка не вкусная попалась? - пустота насмехалась над ним голосом брата. - Ты! - мальчик прищурился, пытаясь разглядеть следы ботинок на снегу. Следующие несколько снежков врезались в его плечо и прямиком в лоб Барти. - Прекрати, мне не интересны эти идиотские игрища. Я занят. - Я занят, - передразнил его голос. - Не обезьянничай, иначе я... - Что? Маме расскажешь? - вдруг очертания тела в зимней мантии начало проступать в пространстве. Действие дешевой мантии-невидимки было недолгим и, похоже, Сириус не рассчитал свое время. Лукавая улыбка рассекла лицо мальчика, когда он загадочно ответил, сминая в руках снег. - Нет, - он бросил заговорщицкую улыбку другу, - Вместо этого я лучше сам с тобой разберусь. Я люблю наблюдать за тем, как братья умеют причинять друг другу боль, не желая этого осознанно, и как они умеют давать друг другу редкие, почти непристойные в своей искренности минуты счастья, не означающие примирения, но позволяющие поверить, что связь ещё существует. Сириус в тот момент звучал живо, дерзко и громко, как и всегда, и Regulus отвечал ему тем самым напряжённым способом, который ребёнок вырабатывает, когда хочет быть сильным, но ещё не знает, что так называемая сила чаще всего состоит из упрямства и привычки не показывать, где болит. Мне известно, что упрямство не спасает, а привычка прятать боль делает её глубже, потому что она остаётся без воздуха, как рана, которую не промыли, и всё же человек продолжает поступать так, будто этими маленькими приёмами он управляет судьбой. Теперь, оставив Крауча за поджиданием девчонки в Большом Зале, где они договорились встретиться, он возвращался в факультетскую гостиную. На его лице застыла глупая улыбка, когда воспоминания о том, как братец пускается наутек от сразу десятка зачарованных снежков снова проносились в памяти. Одновременно с ней в его душе возродился недобрый червячок проклюнувшейся ещё в детстве ревности, и мне было знакомо это сочетание радости и горечи, потому что люди почти никогда не умеют испытывать одно чувство без примеси другого, как будто их внутренний мир устроен так, что чистота ощущений кажется им опасной. Ему нравилось общество брата, и ему хотелось проводить с ним время, лишь бы это не выглядело слишком явным, лишь бы не превратилось в просьбу, которую можно отвергнуть, и всё же у Сириуса были свои друзья, своя жизнь, а у Регулуса своя, и даже в этом разделении уже жил будущий конфликт, который они пока ещё называли свободой. Правда, тот же Барти прямо сейчас находился где-то не рядом, оставив Реджи в одиночестве, и это одиночество он пытался выдавать за привычную самостоятельность, за взрослость, которую так любят изображать дети, потому что им кажется, будто взрослость защищает. Я видела, как взрослеют в таких семьях, как взрослеют в таких замках, как взрослеют на таких факультетах, и чаще всего взросление там означает не расширение возможностей, а сокращение того, что ты можешь себе позволить, сокращение искренности, сокращение доверия, сокращение мечты. "Все люди одиноки" - когда-то сказала ему мать. Просто научись притворяться, и тогда тебе самому станет лучше. Это был полезный совет, жаль, что иногда он не работал. Мне нравятся такие советы, потому что они звучат практично и передаются, как семейные реликвии, будто их можно хранить в шкатулке рядом с драгоценностями, хотя на деле это не совет, а приговор, аккуратно упакованный в голос любви. Вальбурга умела говорить так, что её слова звучали как забота, а оставляли след, как заклинание, наложенное на ребёнка, и он действительно учился притворяться, быстро и качественно, потому что в этом доме притворяться означало выживать. Стоило ему подумать об этом, как грудью напоролся на..кого-то. - Регулус, - светловолосая девочка замера в проходе, смотря на него снизу вверх, из-за чего мальчик тут же ощутил себя очень высоким. - Что ты здесь делаешь? - он поднял бровь, смерив ее взглядом. Пандора. Он был знаком с ней, они даже переговаривались порой в библиотеке. - Просто шла мимо, - легкомысленно улыбнулась девочка. Она была чудаковата. - Шла мимо по подземельям Слизерина? - Из твоих уст это звучит странно. Но да. Я прогуливалась. - Ясно. Он неловко заерзал, вытягивая руку с пакетом сладостей к ней. - Будешь? - Что там? - Помадки, леденцы и пряничные гномики. - Гномики звучат вкусно, но их вкус больше раскрывается в сочетании с чаем. Он замер, удивленно подняв брови вверх. Мать говорила о намеках со стороны девочек, но она говорила о чистокровных, а Пандора..? Была ли она чистокровной? Намекала ли она на чаепитие? - Хочешь выпить чаю? - окончательно пригвоздила его коротким вопросом девочка, подталкивая в противоположную сторону. - Да, я.. Я бы позвал тебя в гостиную, но... - Я знаю место получше. Пойдем, - она вдруг легко схватила его за ткань мантии и повела вдоль по коридору, - Ты что-нибудь слышал о Выручай-комнате? Я всегда считала, что у людей есть особое чутьё на места, где можно спрятать то, что нельзя показывать, и Выручай-комната была именно таким местом, не потому что она магическая, а потому что она выполняла ту функцию, которую люди продолжают изобретать снова и снова, в разных эпохах, в разных домах, в разных войнах. Тайники для стыда, укрытия для желания, комнаты для разговоров, которые нельзя вести в коридоре, потому что коридор слушает. В первой магической войне таких комнат стало больше, и даже замки начали подстраиваться под страх, а школьные стены учились хранить чужие секреты так же хорошо, как сейфы.

***

Я не скажу, что помню этот день подробно, потому что мне не нужно помнить подробности, чтобы знать, чем всё заканчивается, однако я помню, как Регулус впервые оказался в месте, где воздух пах не подъземным холодом и не семейными ожиданиями, а чем-то другом, менее определённым, более лёгким, и мне всегда было любопытно, что делает с человеком такое пространство, где его не видят те глаза, к которым он привык. Пандора была одной из тех, кто умеет смотреть так, что в этом взгляде нет требования соответствовать, и для мальчика, которого всю жизнь учили соответствовать, это ощущалось как свобода, хотя свобода, если быть честной, часто бывает просто отсутствием надзора. Я наблюдала за их разговором из той точки, где ни стены, ни двери не имеют значения, и мне было очевидно, что этот разговор, как и десятки тысяч подобных, останется в них навсегда, даже если они будут убеждать себя, что забыли. Люди наивны в том, как они понимают память, они думают, что память это набор картинок, которые можно стереть заклинанием, а мне известно, что память чаще всего прячется в их мышцах, в резком движении головы, в привычке не смотреть прямо, в напряжении пальцев, когда речь заходит о том, что они предпочли бы не вспоминать. Он сидел напротив нее долго. Более того, он сам принудил их позволить ей присутствовать при этом разговоре. Это сбивало, путало его мысли. Он смотрел на нее, но видел в ней призрак другого, совершенно далекого человека. Её тело погребено под толстым слоем земли. На могиле, должно быть, круглый год стоят цветы, а весной распускаются живые, украшая собой её место. Вот, что случилось с их чувствами. Они истлели и растворились в вечности, так и не покинув пределов Выручай-комнаты. Я люблю, когда люди говорят о чувствах так, будто они живые вещи, которые можно оставить в комнате и затем забыть, а потом вернуться и обнаружить, что они всё ещё там, в том же виде, в каком их оставили, но в действительности чувства не лежат на месте, они либо прорастают, либо гниют, либо превращаются в привычку, и Регулус, глядя в лицо её дочери, ощущал не возвращение, а столкновение с тем, что уже давно стало прошлым. Он хотел, чтобы прошлое было заперто и аккуратно подписано, как письма, которые кладут в коробку, однако прошлое имеет привычку отвечать взглядом, если оно вдруг оказывается напротив тебя. Строго говоря, это было понятно ещё в семьдесят девятом, но сейчас, смотря в безмятежное лицо её дочери, он осознавал это чересчур остро. Она вышла замуж за этого идиота-Лавгуда, пусть и сама была слегка странноватой. Она родила ему дочь. Интересно, она хоть иногда вспоминала о нем? Я знала ответ на этот вопрос не потому, что подслушиваю мысли всех подряд, хотя я действительно слышу многое, а потому что люди редко бывают настолько уникальны, чтобы их внутренние механизмы отличались: да, она вспоминала, но не так, как он надеялся, и не так, как он боялся. Воспоминания о несбывшемся редко становятся трагедией, чаще они превращаются в тихую улыбку, в лёгкое сожаление, в одну мысль на секунду, и затем снова в жизнь. Люди гораздо лучше умеют жить, чем им кажется, даже те, кто утверждает обратное, и это умение жить всегда раздражает тех, кто не успел прожить свои годы, как Регулус, которому годы просто перешли через голову, оставив его прежним в зеркале и чужим внутри. “Ничто не вечно” - этот слоган венчал как минимум последние лет десять его жизни. Он неоднократно убеждался в том, что эти слова действительно звучат более, чем правдиво. Сначала это касалось его отношений с Сириусом, которой одной тёмной и дождливой ночью просто собрал вещи и, сопровождаемый криком матери, выбежал на улицу и не вернулся. Затем он подтвердил эту мысль, когда заболел отец, после побега брата. Темный Лорд, в конце-концов. Хотя теперь, надо отдать ему должное, молодого человека одолевала весомая доля сомнений на этот счет. Ну и сейчас, смотря в лицо дочери его первой любви, он прокрутил в голове уже успевшую приесться мысль “ничто не вечно”. Я наблюдала за этим повторением, за тем, как человек превращает фразу в амулет, хотя амулеты редко защищают от того, что уже вписано в твою историю, и если говорить о вечности, то, пожалуй, из всех вещей, которые люди называют вечными, действительно вечна только моя работа, потому что всё остальное истончается, ломается, растворяется. Первая магическая война сделала с ними то, что делает любая война: она отняла у многих иллюзию, что жизнь идёт в сторону лучшего по умолчанию. Вторая война доделывала то, что оставили после себя старые страхи, и теперь Регулус смотрел на мир, который он предсказывал, не имея возможности вмешаться вовремя, и это всегда самая болезненная разновидность знания. У Пандоры родилась дочь. Более того, она успела повзрослеть и стать участником того, что он предрекал много лет назад. Белла сошла с ума - что было ожидаемым, но не менее болезненным фатом. Цисси, его милейшая Цисси - он не знал можно ли ей верить. И кому можно вообще? Сириус - его бедовый, но все же любимый и единственный брат, надежда рода Блэков по завету Регулуса версии 1979 года - мертв. Их отец и мать - все, кого он так жаждал уберечь, в итоге сгинули в водовороте событий, в организации которого он принимал участие, и который в последствии его проглотил и выплюнул обратно по неизвестным причинам. Все это происходило без его прямого участия. Все это уже произошло. А Гарри Поттер как ни в чем не бывало сейчас сидит и уговаривает его выступить против Темного Лорда. Снова. Я знала Гарри Поттера в лицо ещё до того, как он научился уверенно держать палочку, и это знание не делает меня к нему ближе, оно лишь добавляет к моему наблюдению ещё одну линию, потому что есть люди, вокруг которых история любит закручиваться плотнее, и Поттер был из таких, и в этом нет заслуги, нет особого предназначения, есть лишь цепочка причин, которая сама себя усиляет. Регулус видел в нём мальчишку, который говорит о сочувствии, и в этом сочувствии ему слышался привкус легкости, потому что Поттер, какими бы вещами он ни был отмечен, всё же прожил свои годы, в то время как Регулус их лишился. Он уже пошёл против него, и чем это обернулось для самого Реджи? Принесло это какие-либо результаты? Нет. Сделал ли он что-нибудь хоть сколько-нибудь полезное для убийства Лорда? Тоже нет. Все это было напрасно. Он даже осложнил поиски Крестража для Поттера в настоящем, а в прошлом ускорил смерть своих родителей, подставил Кикимера, возложив на его хрупкие плечи ношу, который тот не смог вынести и лопнул, как мыльный пузырь. Все! Вот каков его бунт против режима. Мне знаком этот тип отчаяния, который не кричит, а сводит всё к сухому перечню, будто если перечислить потери по пунктам, то можно отдалить их боль, превратить её в бухгалтерию, и я видела, как люди во времена первой войны делали то же самое, сидя на кухне с чашкой давно остывшего чая и объясняя себе, почему они не смогли спасти того или иного человека. Они думали, будто вина имеет вес и форму, и если найти правильную форму для вины, то можно её вынуть, но вина редко поддаётся извлечению, она предпочитает жить внутри, и Регулус, как ни старался быть холодным, уже был перегрет ею. Пусть Гарри Поттер и выражал ему теперь сочувствие, уговаривая помочь им с крестражами, но к Салазару его сочувствие. К чему оно, если этим ничего не изменишь? - Я понимаю твои чувства. Регулус не смог сдержать смешка. Он понимал, ну да, как же. - Но попытайся вспомнить, что конкретно произошло в пещере. Мы знаем, что ты был там, знаем, что подменил медальоны. Так, что случилось потом? Как ты выжил, да еще и не постарел? Конечно, никто и не должен разделять трагедии Регулуса, но ему так бы хотелось покоя. Ему нужно было время, чтобы поскорбеть. Чтобы принять все, что случилось. Но Гарри Поттер не мог дать ему этого. Время, Мерлин его дери, было не то. Я знала, что Поттер не умеет давать людям время, потому что его собственное время всегда сжималось, как петля, и так было устроено его взросление, дети иногда вырастают так, что учатся бежать прежде, чем научатся останавливаться. Регулус же напротив мечтал остановиться хотя бы на минуту, потому что остановка позволила бы ему упасть, а падение позволило бы признать, что он не железный, а признание слабости было для Блэка почти преступлением, хотя слабость для меня никогда не была преступлением, она лишь ещё один повод для человека сделать необдуманный шаг. - Не вижу причин повторять дважды. Найти хоть единственную родственную душу. Жаль, что он мальчик из прошлого, и все близкие для него остались там же. - Может ты что-то упустил? Может помнишь что-то необычное? Он уже успел пожалеть, что поймал девчонку. Может, ударься она головой о пол, не была бы такой удивительно разговорчивой для своего состояния. - Нет. Не было света, и какого-то звука. Не было никого, кто был способен произнести какое-нибудь заклинание. Я уже сказал, я помню только воду. Еще и пару сотен инферналов, кстати, - он окатил девушку своим фирменным холодным взглядом, надеялась остудить ее пыл, - Их тоже помню. - Но может там было что-то? А когда там были мы с Дамблдором, ты это что-то уже использовал? Может Том специально подстроил себе запасной план и нашел возможность трансгрессировать в будущее? Регулус предпочел проигнорировать его. Я слушала их и думала о том, как люди пытаются объяснить необъяснимое словами, которые им знакомы, и Гермиона говорила о потоках, о континууме, о синтезе чар так, как будто реальность обязана подчиняться терминам, в то время как реальность подчиняется лишь двум вещам: состоянию мира и состоянию человека. Если мир ломается, он ломается независимо от теорий, а если человек ломается, он начинает цепляться за теории, потому что теории дают ощущение, что всё можно понять, а если понять, то исправить. Мой Реджи не хотел понимать, он хотел лишь, чтобы его перестали трогать, и именно поэтому он всё чаще звучал грубо. - Как ты узнал о крестраже? - рыжий парнишка, что оказался Роном Уизли - сыном Артура Уизли и Молли Пруэтт. - В книжке вычитал. - В «Тайнах наитемнейшего искусства»? Из запретной секции? - вновь подала голос Гермиона. Он нахмурился. Неужели семейную библиотеку придется восстанавливать, собирая ее части по всей Англии. - Да, оттуда. Но какого Мерлина она делает в школе я не имею ни малейшего представления. Гермиона удивилась. - Но если книга, которую видел ты не была в замке, то где? Неужели есть копия? Тогда кто и когда, а главное зачем ее сделал? - она размышляла вслух, смотря на Поттера. - Я взял «Тайны» у отца. Она стояла на книжной полке в кабинете. Может после его, - он споткнулся о слово, - смерти, братик пожертвовал всю литературу своему любимому Хогвартсу. Или старик Дамблдор реквизировал все самостоятельно, - он пожал плечами, давая понять, что ему совершенно все равно. - Это невозможно. Потому что единственная известная Альбусу Дамблдору копия много хранилась в запретной секции библиотеки. Именно там ее и нашел в свое время Том Реддл, и именно оттуда и узнал о крестражах. - Умно хранить такие вещи в школе, - хмыкнул парень, получив сразу три недовольных взгляда в ответ. - Но Дамблдор забрал «Тайны» не так давно. То есть, ты уже не мог их прочесть. - Я был мертв, - услужливо подсказал Регулус, начиная выходить из себя. - То есть, существуют минимум две копии книги. И мы не до конца знаем всю глубину этого колдовства. Раскол души - крайне опасная вещь, а что если она еще непредсказуемее, чем мы могли представить? Гарри, помнишь, как она влияла на тебя? Медальон, когда был на твоей шее. И, - она запнулась, - Рон… Чисто теоретически, крестраж пролежал какое-то время в пещере, мог ли он отдать часть своей магии месту? А, учитывая инферналов и другие чары, могли ли они войти в синтез настолько, чтобы изменить пространственно-временной континуум? Или, хотя бы, интегрировать, образуя иной магический поток, который и захлестнул тебя, унеся во времени? Или может быть дело в самом озере, что если оно тоже не было простым еще до того, как Том поместил туда инферналов? - Ты думаешь, что из-за самой природы воды и взаимодействия со всеми остальными заклинаниями произошла временная аномалия? - Гарри почесал подбородок. - Я не знаю, - честно призналась Гермиона, выдохнув, - Все может быть. - В любом случае, пока мы не разобрались, нужно максимально долго скрывать это открытие от Тома. Будет плохо, если он найдет для себя новый способ продлить свою жалкую жизнь, - Уизли потер переносицу. - Открытие! Как любезно с вашей стороны. - Рон! - Гермиона стукнула того локтем под бок, - Прости, мы не то имели ввиду. - Не стоит, мне не пятнадцать. Просто хочу предупредить, что не стоит недооценивать Темного Лорда. Скорее всего, он уже знает, - сказал напоследок Регулус, поднимаясь. Для него разговор был окончен. Гермиона нахмурилась, когда услышала, как Регулус назвал его. Возможно, это и толкнуло ее окрикнуть его уже около самой лестницы, ведущей наверх, где ему выделили комнату. Я видела, как в этих словах мальчик пытается вернуть себе контроль, хотя контроль у него был призрачным, потому что человек, выпавший из времени, не может быть по-настоящему уверен ни в чем, кроме собственного дыхания, и даже дыхание порой обманывает. Гермиона хмурилась, когда он называл Тома Темным Лордом, потому что в её мире это было одновременно признанием силы и привычкой старого поколения, тогда как в мире Регулус это было просто слово, которым назвали чудовище, и он слишком долго жил внутри этого слова, чтобы сменить его на другое. Я замечала, как в первой войне слова становились оружием, как люди отказывались произносить имена, боясь придать им реальность, и как во второй войне они продолжали делать то же самое, хотя сам страх уже давно стал частью повседневности, как пыль на мебели. - Можно последний вопрос? - получив в ответ полный раздражения кивок, она продолжила, - Почему ты никому не сказал? Я имею ввиду, когда решил пойти в пещеру. - Я сказал Кикимеру, что мы идем туда. - Ты понял, о чем я, - аккуратно настояла девушка. По сему было видно, что она понимала резкость вопроса, но, тем не менее, спросила его, даже учитывая, что навряд ли его ответ никак не поможет их великому делу в победе над Темным Лордом. - Не хотел никого подставлять, - ровно ответил парень, намереваясь удалиться окончательно, но был остановлен очередным потоком речи. - Но, я не понимаю… Ты мог кому-нибудь… - Я надеюсь, тебе никогда не придется понять. Мне нравится этот ответ своей жестокостью, потому что он одновременно является и просьбой, и проклятием. Регулус не хотел, чтобы она понимала, он хотел защитить её от опыта, который превратил его в того, кем он стал, и всё же в этих словах звучала та самая гордость, которую люди часто называют благородством. Благородство всегда удобно, если оно не стоит тебе слишком многого, а благородство Реджи стоило ему почти всего, и он до сих пор не был уверен, было ли оно того. Когда он досаждавшего внимания все же удалось скрыться, молодой человек так и не смог выдохнуть в полной мере. Все мысли так или иначе сводились к семейной трагедии, даже если он пытался отвлечься на что-нибудь менее важное, как например чем торгуют сейчас во “Флориш и Блоттс”. Интересно, сможет ли он хоть когда-нибудь отказаться от мыслей отомстить Белле, которые настигли его сразу после того, как он перестал видеть ее прямо перед собой с грязным ножом в руке. Тем самым, которым она изуродовала руку девчонки, вырезав на ней примерно такое же клеймо, каким был изуродован сам Блэк. Штамп, не более. И, тем самым, которым убила домовика. Я наблюдала за тем, как ярость становится в нём способом дышать, потому что, когда человек теряет слишком много, ему бывает проще держаться за ненависть, чем за пустоту, и это не делает его сильнее, это делает его предсказуемее. Он думал о Белле и пытался найти в этом смысл, пытался объяснить себе, как человек, с которым ты делил детство, превращается в того, кто режет чужую кожу без колебаний, и в этом поиске смысла он снова и снова сталкивался со стеной: иногда ответа нет, потому что ответ настолько прост, что его невозможно принять, ведь Белла делала то, что хотела, и хотела то, что ей позволили захотеть, и в этом соединении желания и дозволения рождаются самые страшные поступки. Белла никогда не понимала его, а он никогда не понимал её: стоило перестать быть лицемерным, и признать, что они даже никогда не были особенно близки. Разве что на короткий промежуток, когда он только вступил в ряды Пожирателей смерти, и Белла видела в нем послушного последователя предмета своих воздыханий. Однако то, что она сделала… Это никак не укладывалось даже в такую хрупкую, однако существовавшую неизменной долгие годы картину их взаимоотношений. Он был готов смириться с тем, что она придаст Сириуса, сдав его в руки Лорда, даже это! Но, что она убьет его…просто так… без причин. Просто потому, что могла. Он наверняка не ожидал этого. Возможно именно поэтому у неё вышло именно то, что вышло. Регулус осознал, что сжимает руки в кулаки, когда костяшки противно захрустели. Он ненавидел этот мерзкий звук. Его буквально переполняла ненависть, она сжирала его, заставляла все органы сжиматься. Его голая, обнаженная душа. Он рыдал, наверняка не наложив силенцио на двери. Опомнился, когда в его двери постучали, очень тихо, слишком тихо. Но он все равно услышал. Молодой человек осознал, что все это время пробыл на коленях, избивая ни в чем не повинный пол этими самыми отвратительными костяшками, которые так мерзко хрустели. Некто, кто точно пару секунд назад стучал, теперь не издавал из-за двери никаких звуков, и молодой человек понадеялся, что его наконец оставят в покое. Я слышала его рыдание так же ясно, как слышу крики в момент гибели, и мне всегда кажется любопытным, что люди стесняются плакать куда больше, чем умирать, потому что плач, по их мнению, выдаёт слабость, тогда как смерть выдаёт лишь то, что ты жил. мальчик стыдился того, что его увидят разбитым, и этот стыд был одной из самых крепких узд, которую на него надевали всю жизнь. Но что-то вынудило его подняться на ноги, плеснуть себе в лицо струйкой воды из палочки, чтобы хотя бы немного привести себя в чувства, и подойти к двери, распахивая ту. Полумна Лавгуд. Такое приторно-сладкое в своем сочетании звуков имя, и такое ненавистное, потому что оно принадлежало ее дочери. - Мистер Регулус? Так эгоистично с его стороны ненавидеть ее. Он говорил не о Луне. Я видела, как имя ударило в него, как оно подняло на поверхность прошлое, которое он предпочёл бы держать на дне, и это было особенно показательно, потому что он ненавидел не девочку, а то, что она являлась продолжением, доказательством, что жизнь Пандоры пошла дальше, что её история не зависела от его мечтаний и сожалений. Её глаза оказались для него зеркалом в её прошлое, потому что в этих светлых глазах он пытался увидеть Пандору не как женщину, которая умерла и была похоронена, а как ту девочку из подземелий, которая тащила его за рукав и говорила о Выручай-комнате, и в этой попытке было столько безнадёжности, что мне захотелось отвести взгляд, хотя я редко отвожу. - Да, - бесцветным голосом отозвался Блэк, напуская на себя максимально беспристрастный вид, из всех возможных. - Сейчас Гарри с Гермионой и Роном чем-то заняты, но, я подумала, что с вами я могу поделиться своими мыслями. - А ты не подумала, что мне может быть не интересно? - раздраженно выдохнул он ей в лицо, злясь скорее на то, что, вероятно весь дом стал свидетелем его слабости. И белки его глаз, должно быть, были красными. Мерлин, побери, как не вовремя он утонул в собственной истерике. - Это связано с крестражами, поэтому я подумала, что вас может заинтересовать моя теория. Опять это почти непристойное слово. Слово, которое он узнал лишь..сколько? День назад, два, десять, восемнадцать лет назад? Сколько? Как ему считать? А она, между тем, продолжала: - Вы знаете о том, кто такие шакалопы? Это такие маленькие зверьки, они обычно наталкивают волшебников на некое прозрение, в своем роде, - она снова говорила ему о чем-то столь отдаленном от реальности, что молодой человек невольно словил чувство дежавю, - Так вот, мне никогда не встречались шакалопы, вы знаете. Однако, я подумала, на какое прозрение они натолкнули бы меня, встреться мне хотя бы один? Тогда я подумала о крестражах, и, учитывая то, что сказал Гарри накануне: что тот-кого-нельзя-называть сделал крестражами все те вещи, которые были значимы для волшебного мира, я подумала о том, что медальон Салазара Слизерина - может отождествлять сам факультет. Он слушал ее, не смея перебить. Старые привязанности, возможно, до сих пор играли с ним злую шутку. - Тогда я подумала о собственном факультете: какая вещь могла бы ассоциироваться с Когтевраном? Она замолчала на мгновение, но Блэк точно знал, что она не ждет от него ответа. Просто подготавливает к собственному. - Я думаю, что это может быть диадема Кандиды Когтевран. - Это легендарный предмет, - сухо парировал парень, непроизвольно прокручивая в голове варианты того, где на самом деле может быть спрятана диадема. - Вы так думаете? - безэмоционально поинтересовалась она, - Более или менее легендарный, чем медальон Салазара Слизерина? И вот она сделала это. Посеяла в его груди червячок сомнения. Я наблюдала за этим крошечным моментом, в котором он впервые отнёсся к ней всерьёз, хоть и не признался бы, потому что люди часто презирают чужие идеи, пока не понимают, что этих идей им не хватает. Луна говорила так же, как говорила Пандора, обходя логические рельсы и приходя к выводу кривым, но удивительно точным путём, и Реджи видел в этом не только странность, но и знакомый рисунок мышления, который некогда был ему дорог, и это узнавание раздражало его, потому что узнавание заставляет чувствовать, а чувствовать он не хотел. - Я не хочу помогать Поттеру, и не стану этого делать, - слова вдруг сорвались с его губ неконтролируемым потоком, - Но я намерен отомстить одному человеку за брата. И, только поэтому я готов обдумать твою идиотскую теорию, - на последних словах он сощурился, - Но, разве ни тебе, как представительнице умников должно быть известно о таких простых вещах: диадема утеряна. Последние пару сотен, или даже тысяч лет о ней никто ничего не знает. - Я предположила, что возможно бывшая хозяйка может быть в курсе? - на её губах заиграла ничего не значащая улыбка. Простая дань вежливости. Она была с ним вежлива, а он хамил, как последний отброс. Где твоя хваленая аристократичность, Блэк? - Ты говоришь о приведении Кандиды Когтевран? - он немного стушевался под гнетом собственного осуждения к себе. - Елены. Это ее дочь, но да. Возможно, стоит начать с нее. Я бы спросила сама, но, боюсь, она меня не послушает. Я слишком мало значу, но это ничего. Вы, как человек, восставший из мертвых, я думаю, она прислушается к вашему мнению. "Я слишком мало значу." Это было сказано слишком печальным тоном, для человека, которому "это ничего". К тому же, это был странный вывод, основанный лишь на предположении странной девочки, толкавшей его на совершение странных поступков. Безумных поступков. - Гарри Поттеру ты еще не говорила? - Нет, - она покачала головой, - Но вы можете сказать сами. Или не сказать. Мне хотелось бы сказать, что Реджи понял в эту секунду, что значит её спокойствие, однако человек редко понимает чужую хрупкость вовремя. Луна произнесла своё "я слишком мало значу" с той ровностью, которую вырабатывают те, кого слишком долго не слышали, и я знаю, как это работает, потому что я слышу многих, кто говорит последнее "я" перед тем, как исчезнуть, и ровность в голосе не означает равнодушия, она означает усталость от попыток быть услышанным. Регулус увидел это только краем сознания, потому что сам был занят своей болью. Она развернулась, не проронив больше ни слова, словно ставя в их отношениях жирую точку. Тонкие удивительно светлые волосы колыхались в такт её удаляющимся шагам, и он подумал, что, говоря «их», он не имел ввиду её саму. Ему так хотелось крикнуть ей в след что-то нетипичное для себя, что-то наподобие «ты важна» или «я сделаю это», но он так и продолжил стоять там, смотря, как она сначала достигла лестницы, затем, что-то тихо напевая себе под нос, начала медленно спускаться вниз. Он действительно сделает это. Поговорит с кем угодно, хоть с трупом Мерлина, чтобы только поставить свою точку в этих так и не сбывшихся отношениях. Дурак, что с него взять. Я слышала, как он снова пытается превратить личное в задачу, ведь проще сказать себе "я сделаю это" и уйти в действие, чем признать, что ему хотелось сказать ей простое человеческое слово и не сумел. В первой войне многие умирали, не сказав друг другу тех слов, которые могли бы смягчить их последние минуты, и во второй войне люди продолжали делать то же самое, будто язык их всегда запаздывал по отношению к жизни. С каких пор это стало таким важным для него? Возможно, выполнив просьбу её дочери, он навсегда разграничит себя и образ Пандоры, существовавший теперь только в его памяти. Её персиковые губы, на которые он заглядывался, мечтая в тайне соприкоснуться с ними своими. Каков был бы на вкус этот поцелуй? Регулус сбросил с себя эти мысли, как наваждение, медленно заперев дверь, и все-таки накладывая соответствующие заклинание. Теперь он был как-будто отделен от остального дома. Более того, его никто здесь не держал. Он в любой момент мог покинуть этот дом. В любой момент мог представить, что всё произошедшее и происходящее теперь более не имело к нему никакого отношения. Что это все - шанс, которую он выиграл в лотерее у судьбы, и что этот счастливый билет он мог потратить теперь в любой части Европы, или даже на другом континенте, не задумываясь о Темном Лорде, о Пандоре, безумных теориях её сбрендившей дочери, о Гарри Поттере, и о лишившейся рассудка Белле. Но, что делать со шрамами, которые никогда не затянутся? Эта уродливая змея на предплечье, Сириус, Цисси? Что делать с ними? Как можно просто закрыть глаза на то, что где-то там его сестра искренне переживает за него? А что будет с её сыном? Я наблюдала, как он как будто стоит на пороге собственной свободы, но свобода оказывается невозможной, потому что человек не может уйти от себя, а себя Regulus носил в шрамах, в имени, в семейных лицах, которые он потерял. В первой войне многие пытались "уехать", "переждать", "пересидеть" в другой стране, и это работало ровно до тех пор, пока война не догоняла их письмами, похоронками и пустыми комнатами в памяти. Вторая война была ещё более коварной в этом смысле, потому что границы для страха почти не существовали. Нет. Регулус не мог это так оставить. Пусть он вновь поступал как дурак. Пусть. Ему оставалось только надеяться, что в итоге он хотя бы не станет мертвым дураком.

***

- И ты хочешь послать Кикимера к…Блейзу Забини, я правильно понял? - переспросил Поттер, заставляя Регулуса чувствовать себя еще более взбешенным, чем он был еще минутой ранее. - Да. Что конкретно в этой фразе в первых раз показалось тебе не понятным? - он пренебрежительно фыркнул. - Что значит, что показалось! - запасы терпения Гарри оказались максимально истомленными, - Гермиона, нет, объясни ему ты! Он не успел отдохнуть, ровно, как они все, потому его голос звучал подорвано, и сил разъяснять столь очевидные причины Блэку не было, хотя он и понимал, что, возможно, причины не были столь уж очевидными, в глазах бывшего Слизеринца. Блэк, тем временем, перевел на девушку раздраженный взгляд, и поумерил пыл, заставив себя выдохнуть. Достаточно уже и того, что он чувствовал угрызения совести из-за того, что нагрубил Полумне еще пол часа назад. - Гарри думает, что Блейз может быть Пожирателем Смерти, поэтому опасается, что ему нельзя доверять, - устало выдохнула Грейнджер, совершенно выбившаяся из сил. Рыжий дружок всей троицы, который оказался сыном Молли Пруэт и Артура Уизли, Рон - сейчас находился где-то в недрах этого дома, так что их хотя бы было двое. Однако двое бесящих людей все равно было хуже, чем ноль. - Может связаться с Джинни? - вдруг подал голос Гарри, - Хотя, я не хочу подставлять ее под удар, нет. Если отправить к ним патронуса, это может заметить кто-нибудь из Пожирателей, и тогда он поймет, что мы ищем. - Можно отправить эльфа, - тут же возразил Блэк. В ответ на их красноречивое молчание, он продолжил: - Если Кикимер встретится с этой Джинни, то ее не за что будет обвинять. Он подкрадется к ней, когда та будет одна, и она сможет сама назначить встречу, чтобы незаметно провести нас в школу в самый удобный момент. - Хорошо, - быстро кивнул Поттер, раздумывая на ходу, - Тогда отдай ему мантию-невидимку, пусть передаст ее Джинни Уизли. Он знает кому. Просто попроси, я думаю, что тебя - он послушает. Регулус фыркнул. - Мантии недолговечны, а что если ее раскроют в самый неподходящий момент? Пусть уж лучше она сама выбирает удобный случай, не думаешь? Это убережет девчонку от проблем. - Эта мантия не подведет, - тихо произнес Гарри, передавая молодому человеку тяжелую ткань. - Гарри, - одернула его Гермиона, явно не одобряя решения друга отдать Блэку мантию невидимости. - Гермиона, я верю ему. У Регулуса не больше причин любить Тома, чем у нас. Тем более, мне кажется, что сейчас она нужнее Джинни, чем мне.

***

Кикимер вернулся из Хогвартса лишь глубокой ночью и вернул мантию-невидимку обратно Регулусу, передав, что девчонка отказалась, сославшись на то, что ей кажется, будто Поттеру она нужна больше. Блэк не сдержал горькой усмешки. Забота. Вот, что скрывалось, что в одном, что в другом жесте. Они волновались друг за друга, и так прозаично, что Поттер сразу подумал о ней. Наверняка он был влюблен. Я наблюдала за этим и думала о том, что влюблённость в войну всегда вплетается странно. В первой войне я видела, как люди отдавали друг другу последнюю сигарету, потому что это было похоже на обещание будущего, и я видела, как во второй войне они отдавали друг другу мантии-невидимки, потому что обещание будущего требует защиты гораздо сильнее. Забота в словах Regulus звучала почти обвинением, потому что он сам уже не мог позволить себе быть прозаичным в заботе, его забота всегда выходила слишком дорогой. Вопреки здравому смыслу, который очевидно отсутствовал у Джинни Уизли, ведь, если бы его зачатки прослеживались у неё, он бы очевидно подсказал, что стоило бы оставить у себя волшебный предмет, столь необходимый в их ситуации. Но, они имели, что имели, поэтому Джинни передала назад мантию, сообщив, между тем, что студентам запрещено покидать территорию общежития в ночное время, да и к тому же, количество Пожирателей ночью только увеличивается, поэтому самым удобным вариантом будет назначить встречу днём, когда это будет максимально неожиданно. Днём, во время уроков, она проберется в запретный лес, где проходит граница аппарации. Это место Джинни сначала показала самому эльфу, а уже затем Кикимер сопроводил Блэка под покровом ночи, чтобы тот запомнил нужную точку. Затем, план состоял в том, чтобы он вместе с Поттером отправились в нужный момент прямиком туда, чтобы затем Уизли провела их под мантией в замок, где они уже и завершили свою часть плана. Утром, едва они собрались отправляться в путь, с Поттером вдруг стало совсем плохо. Он вдруг, словно больной, упал и стал, будто в приступе агонии, метаться по полу. Его глаза закатились, а губы сами зашевелились, бормоча неразборчивые слова. Рон и Гермиона забегали вокруг него, но Регулус понимал: время поджимало. Если прямо сейчас Поттер не придет в себя, то они упустят замечательный момент для того, что задумали, потому молодой человек уже собирался идти один. Я видела, как в этот момент в Реджи возвращается старая привычка из прошлого: действовать одному, не ждать, не просить помощи, не делить ответственность, потому что делить ответственность означает делить последствия, а он слишком долго жил так, будто последствия он обязан принять на себя, иначе он подведёт имя, дом, память. Поттер корчился на полу, и Регулус смотрел на него с раздражением, потому что раздражение проще сочувствия, хотя где-то в глубине он понимал, что болезнь Поттера не была капризом, и что у каждого из них есть своя цепь, которую он не снимает даже во сне. Он вышел за пределы гостиной, собираясь аппарировать на улице, за пределами чар Фиделиуса, однако был остановлен на пол пусти звонким женским голосом. Гермиона Грейнджер. - Регулус, стой. Она звучала так, будто не сама только что хлопотала над другом. Так просто, будто он ушел сам, просто так. - Чего тебе? - спросил он, недовольный тем, что его задерживают. - Я иду с тобой, - уверено оставила девушка фразу между ними, догоняя его. - А как же твой друг? - С ним останется Рон. У Гарри такое бывает, и помочь ему можно только убив Реддла. Поэтому идем. Это важно. - Ну идем, - он посмотрел на нее задумчивым взглядом, и, взяв ее холодную ладонь в свою руку, аппарировал. Я наблюдала за тем, как Гермиона произносит имя "Реддл" без дрожи, потому что её поколение должно было научиться называть вещи своими именами, иначе оно бы захлебнулось в страхе, и мне было интересно, заметит ли мальчик, что перед ним человек, который прожил войну иначе, который не рос в ней как в семейном ожидании, а оказался в ней как в реальности, и потому говорит о ней прямее. Их ладони соприкоснулись, холодная и тёплая, и в этом соприкосновении было больше общего, чем им хотелось бы признать, потому что оба они держались за одну простую мысль, хоть и соврали бы об этом вслух: если они сейчас остановятся, всё станет ещё хуже.