За что лишают покоя

Спутанные голубые волосы, влажные от свежей грязи, мерцали нездешним перламутром. Он не помнил, как его подняли, но помнил, как было холодно и горько. Боли он как будто не чувствовал, его вспыхивающее и снова гаснущее сознание хранило только гнев поражения.              Холод вскоре сменился жаром. Раны его гноились, и, едва просыпаясь, он снова проваливался во мрак без видений и памяти. Спутанные мокрые голубые волосы кто-то собрал в хвост и, в последний раз полюбовавшись красотой небесной крови, обрезал их под самым затылком.       Когда в землях первородных настала ветреная осень, он начал запоминать, что происходило с ним в редкие минуты пробуждения. Ему казалось, что вокруг него никого нет, но время от времени чьи-то руки касались его, и чьи-то слова на первом из языков — не различаемые им, но понятные по выражению — достигали его слуха. Виделось ему, к нему приходили плакальщицы, ждущие, когда дух странного гостя вернётся туда, откуда появился, во мрак их верований.       Но раз от раза он просыпался всё яснее и яснее, начинал видеть картины прошлого перед своим внутренним взором и ощущать то, что его окружало. Он с тревогой чувствовал запах последних зелий, даваемых человеку, пусть привязывающих его к себе до конца его дней, но уносящих страдание из остывающего разума; прикосновения холодных полотенец и ещё более холодных, словно это был лучик льда, каменных предметов. Тело не слушалось его, и, не видя отклика на свои действия, женщины рода Берилин, нашедшего его в роковой вечер, полагали, что жизнь не вернётся к их гостю.       Однако, к их удивлению, в один день они увидели, что некоторые страшные рваные раны на его теле пусть и превратились в уродливые шрамы, но будто-бы начали зарастать новой кожей. Лихорадка всё реже посещала его с тех пор, как старшая из женщин очистила их от сгнившей, засиженной насекомыми плоти.       В один из дней он не только открыл глаза, но и увидел ими досчатый потолок над собой, развешанные пучки трав, что перворождённые вешали в своих домах для отпугивания злых духов. С трудом повернув голову, он также узрел бревенчатые стены, высокие скамьи, наполненные горшками, бутылками и тканями, и стоящую за одной из них женщину.       Она была давно не молода, но происходила из знати этих земель — её одеяние было расшито золотом и украшено зелёными камнями, добываемыми со дна лесных озёр. Она сразу заметила его движение и подняла голову. Её тёмные, словно лес, глаза, были всё ещё ярки, несмотря на время. Она медленно, как будто внимательно разглядывая что-то, подошла к нему и села на колени у изголовья. Она спросила на древнем своём языке, слышит ли он её. Он бы хотел сказать, дать знак, но силы не вернулись к нему. Только глаза принца, синие как смерть и переливающиеся ртутью, дали ей ответ. Зрачки его увеличились и вновь уменьшились, показав восемь острых углов.       Она так же плавно и медленно отклонилась от него, будто хотела оказаться подальше. Мало кто был бы рад небесной крови, особенно в этих краях.       «Ты должен был умереть… Раны твои затянулись, но ты не станешь уже прежним… Проси милости у высших сил, чтобы они быстрей разрешили твои страдания…» — сказала она больше себе, чем ему.       Вдруг, вернувшись к скамье, она обернулась, закрыв приоткрытый рот рукой.       «С тобою мой сын нашёл твоего коня, что не избёг твоей участи. Он словно упал в серую реку, что на севере, но был оттуда вынут и брошен рядом с тобою. Словно бы демон…» — она выдохнула свою страшную мысль, не прерываясь.              Зрачки вновь показали свои восемь острых углов, сжавшись в точку.       Демон во времена возрождения мира тоже приходил на землю и терзал священный остров Ольбион. Король Лианеи, Эскамеллион, отправлял лучших бойцов к нему, но демон желал принять жертвой только одного. Никто, после того, как он победил демона, не брался сопутствовать ему. Даже само его имя было стёрто из памяти. Война и Побег, сровнявшие с землёй многие города, — в том числе и саму Столицу Лианеи, Эргедрок, — унесли с собой много имён и домов. Но легенду о демоне помнили. В каждом веке был свой враг, но этот был сильнейшим.       Лириэн содрогнулся всем телом, и ужас придал ему сил. С трудом, превозмогая глухой отказ и острую боль, словно режущую его снова, он приподнялся на своём ложе. Женщина, было вернувшаяся к лавке, помогла ему сесть и позвала слуг.       «У постели умирающего князя должны быть скорбные, а у постели живого — услужливые», — сказала она и вышла.