октябрь огнедышащий

       город еле-еле собирается по кускам обгоревшего бетона, пылая в новых языках карамельного пламени, мягко ложащегося в румяные болезнью и кровью глотки деток, избивших своих родителей. как же славно сходит с ума мир в этот поганый день: кто-то — ради забавы и лютого смеха, а кто-то находит укрытие своим тайным гробовым мыслям в шутках о расправе и в сотворении бойни злорадных губ.        хван хёнджин непреклонно оглядывает редко-колющую синевой темень газовую плиту. чайник вскипает сладостно, подобно детским довольствующимся свободой власти воплям за подтаявшей оконной рамой.        он живёт в наполовину подожженном квартирном пристанище городских блох: правая часть здания сгибла при пожаре, который устроили месяц назад местные пьяные твари: подохло достаточно ворованных плазменных телевизоров и бумажек с числами. там раньше кочевали сигарные дробители моральных принципов, но их всех спалили. всех по-разному. левая часть изживает последнюю гадость города: трахающихся ради денег под каскадами огненных гирлянд ребят и обветшалые комнатки дохлого хвана, бессовестно висящего на шее своего божественного потрошителя — ли феликса, что младше лет на шесть. ему паспорт, кажется, выдали недавно, но хван не интересовался. или беспризорникам не подобает носить в кармане документ страны господа, где все счастливо обливаются литрами бензина, лишь бы не видеть того, где им фатумом выпало жить.        хёнджинов дьявольски жестокий мальчишка вот-вот должен принести добычу на растерзание двум костлявым гиенам. на охоту ходит ликс в одиночку, лик его любимого только лишнее внимание к себе притянет, да и напомнит ненужным органам (которые бы не помешало вывернуть из тел наружу, чтобы насытиться их постыдными внутренностями и лицезреть крах закона) государства о существовании такого забытого и не пойманного рецидивиста. морда хвана процежена через резцы решета ножевых за аморальные выходки. а ему только двадцать лет в этом году.        украденная с магазинной полки лёгкой феликсовой ручкой хвойная новогодняя кружка наполняется жгучим сухое горло кипятком. последний чайный пакетик с вкусовой добавкой шоколада окрашивает мерклую в полутьме воду и, не дергаясь от ошпаривающей влаги, хёнджин присасывается к единственной за сегодня пище, помимо горячего и втайне горячо любимого проказника.        по ржавым ступеням отбивают вальс искусно сотканные, а потому коряво выбитые из чужих рук и зубов, присвоенные зверским существом, алые сапоги. это феликс радостно несётся к порогу своего верного, зрелого пса, дабы поскорее наделить себя возможностью сцапать его худощавые бока своими когтистыми, но изящными вороньими лапами и передать через клыки продовольствие и свой кислотный, страстный язык. а хёнджин обожал мальчика, что сам, теряя голову, тянется за недетскими любовными играми к нему и поддаётся порывам извечных ласковых прелюдий. хван молился всем богам и самому ликсу, творя с детёнышем развратного притона из разряда вон выходящие вещи, что сочились по юному телу кроваво-липкими, тонкими струнами.        дверь не заперта, да и не чем: подпирают её табуреткой; да и не от кого: сейчас жертвы безденежной среды не стонут за звукопроницаемыми стенами, а хватают за шеи прохожих с набитыми роскошными суммами карманами. ликс пританцовывая, похоже, на костях повстречавшихся ему ужаснувшихся людей, и улыбаясь ядерными искрами в глазах, в которых играется жадное огненное нечто, заполонившее улицы, вваливается в квартиру и добегает, притворно иллюстрируя усталость для жалости к себе, до кухни. хёнджин не поворачивает и головы, незаметно ухмыляясь запыхавшемуся цветастому дитя, от которого несло горелой падалью. на то феликс лишь хмыкает и врезается желтизной волос в шею искусителя, наливая ту бордовыми сопящими и саднящими укусами. ему не отказывают и не прерывают, но жалостливо щёлкают зубами, напоминая о пустом желудке. нехотя прерывая садистские ласки, в лапы пёс получает жареную, медную булку, набитую дочерна маком, будто бы порохом. теперь оба отрадно пируют.        феликс сегодня — жар-птица, старался прикарманить красочные вещи и самые вкусные красоты лавок и булочных в просторные рукава рдяного пальто, теперь скармливает наслаждения его творцу, вытащившему некогда того из-под грязной пасти мужика, нацеленного на искупление своих грехов через младое тельце. хван прибрал его себе, заботливо лаская нежные, веснушчатые розоватым заревом скулы. тогда на лице был ещё только один шрам, и то от отца пьющего. не раз хёнджин хватался за мысль, что из-за этой скалящейся улыбки и началась его распахнутая самоуверенность в собственном превосходстве, порождающая пока, к сожалению, не узаконенные действа. а феликс только и рад был изминать пропитанные крадеными винами простыни под расцветающим в нахальстве хваном.        который сейчас увядал, но всё с тем же наслаждением испытывал свою волю или безволие, озаряя взором блуждающий по скомканным малиновым губам язык безнравственного дитя. неразличимые крошки мака на губах одного и пепла на языке другого впиваются друг в друга, неутолимо забивая кромки собственных грудин возбуждением.        огонь колышется и клокочет по оголённым, белеющим в темноте, ключицам и по крыше их дома к сетчатым шторам, травя пустое помещение страстью и жаром целуя щеки побитых и рваных любовников. на улице голосят трезвостью собственной смерти шишки городские, а на захудалой кухне, прощаясь, двое худых и прокисших стонут друг другу слабые гортанные вздохи:       

"полюби наконец меня, а не тело. я всё для тебя сделал."

       оба любили, безумию поддаваясь ради внимания к чувствам, обжигающим внутренние органы. и каждый молчал, не дыша. а пламя сжирало плоти и не терпело безмолвия.