457

***

      Обшарпанный потолок, — Пит сбивается со счета, сколько секунд, минут, или часов прошло, прежде чем он отводит взгляд. Отекшие и уже погибающие веки с трудом смотрят в бок.       В ушах отголосками звучит композиция Шопена, не помнит, правда, какая часть. То ли вторая, то ли и вовсе первая. Но его чувства явно не превышают границы нижнего регистра. Мрачно и избито, ему, в принципе, подходит.       «Интересно, если я, сегодня, или… или скажем, завтра, умру. Будет ли кому дело?» — мелькает в мыслях, ресницы все же слипаются. Перед ним девушка, тощая и с виду умная, подкладывает под язык твердую таблетку. Приподнимает голову, чтобы он выпил, наконец, лекарства. Врачи смогли перебинтовать его запястья, повесить жизнеутверждающий пейзаж на стену, но навряд ли его душу — напрочь убитую и изломанную — чем-либо залатаешь. Просто лишняя трата времени, в его случае — нервов.       Кстати, стена… она обрамлена золотистой рамкой и витиеватыми узорами. Достаточно извилистыми, чтобы в них он смог забыться на последующие несколько часов. Пожалуй, да, стоит перевести сюда свой взгляд.       Ямка, с округлым завитком, по-особенному красивая. Такая, каким ему никогда не стать.       Он хотел стать этой ямкой.

***

Запись No. 1. Погуби сам себя — взамен получи спасибо.

Правило первое — не доверяй другим. Или инструкция, как убить себя, — называйте, как хотите.       Минутами ранее я опять пялился в стену, соцсети говорят мне, что это признак сломленного человека, но разве не все так делают? Это занятие может оказаться невероятно увлекательным, стоит зуду накрыть мои глазницы, и все вокруг расплывается. И только середина остается нетронутой, она мне нравится больше всего.       Но я здесь не собираюсь описывать привычку смотреть в пустоту, верно? Личный дневник, или как там эта хрень еще называется, подразумевает под собой изложения мыслей, чувств. Расскажите, если я оказался неправ.       Хотя кто мне скажет? Я, черт возьми, до безумия болен…       В общем,       Так вот… когда я       Блять, короче все началось с…

***

      Пит перелистывает страницу дневника.

***

Запись No. 2. Попытка два.

Название: владелец дневника — кретин.

      Это началось в сентябре. Первый курс, мне девятнадцать лет, я полон сил учиться и грызть гранит науки. Теперь же все ограничивается лишь затвердевшими чипсами, но об этом позже. Пора бы привыкнуть, что мои мысли часто спутываются, я отвлекаюсь на разный бред, сопоставляю аналогии, ищу сходства и отличия. Даже сейчас, этот листок бумаги кажется мне одиноким тонким парусом, дрожащим на ветру.       Я вновь сбился с мысли.       Мой, как все говорят, признак высокого ума, вскоре сведет меня в могилу. И это единственная цель, которая ожидает меня в ближайшем времени. Я лишь оттягиваю время до момента, когда мои пальцы заболят от письма настолько, чтобы у меня не было сил совершить то, что крутится в мыслях надоедливой петлей.       Буду краток — сталкер, вечеринка, изнасилование.       Надеюсь, дальше пойдет нечто среднее… нечто, что заставит меня одновременно и (выплеснуть чувства), и (справиться с бурей комков, тянущихся по моему бренному сознанию).       У меня был друг, в общем, Арм звали. Очкастый, симпатичный, по ночам — развязный мачо в постели, укротитель хрупких женских сердец. Позвал меня на вечеринку. Я — согласился.       Дальше не уверен, смогу я адекватным языком излагать свои мысли или же вовсе уйду в поэзию, пытаясь абстрагироваться от произошедшего. Зная себя, я предполагаю, конечно же, оба варианта.       В тот день я выглядел совершенно обычно: белая футболка, рваные джинсы, пережившие не одну войну — кеды. Только рисунок в углу моей сумки с изображением ежика, возможно, излишне привлекал внимание.       Гребаный, сука, ежик.       На выходе из дома я почувствовал на себе нечто противное и скользкое. Будто кто-то наблюдал за мной, но я, не заметив ничего подозрительного, не мог сослаться на это. Ощущал себя параноиком.       Тогда я нервно улыбнулся. Солнышко, дурачок, мамкина гордость и так далее по списку — вот он — прошлый я.       И я, такой весь милый чебурашка, пошел на вечеринку. Дома мне, как сейчас, не сиделось. Там меня встретили мои друзья, и появился новый парень. С виду ничем не примечательный, но от чего-то внимательно смотрящий на меня. Мне было, в принципе, все равно. Выпивка, шутки, курение — интересовало, остальное — могло смело катиться куда подальше. Впрочем, в этом была единая схожесть меня прошлого и меня сегодняшнего.       Это и сыграло со мной злую шутку. Этот парень — звали его, по псевдониму, Цуру — оказался первым несчастьем, свалившимся на мою голову. Имени не знаю, заявления не писал. Было стыдно. За ситуацию, в которой оказался. За кровь, позже стекающую по моим бедрам.       И за себя.       Мы выпивали, смеялись. Я закинул на спинку дивана ноги, сам же свесил голову и влил в себя не так много, чтобы забыть этот вечер. А зря.       Очень зря.       Этот Цуру подхватил меня за ноги и закружил, когда я сидел вверх ногами. Меня чуть не вырвало, но я смеялся, потому что было весело. Куча ярких цветов, болтовня друзей, и внезапный поцелуй, пришедшийся в мою лодыжку.       Тут мне и стало тревожно. Но я смеялся. Ущипнул его за бедро, вежливо попросив отпустить. На тот раз, отпустил.       На второй раз, видимо, был не намерен.       Тогда мы вроде как сдружились. На пьяную голову я и с деревом подружусь — можете во мне не сомневаться.       Мы играли в плойку, танцевали, пели во все горло. Позже расходились по домам, здесь же Цуру предложил провести меня до дома.       «Нет, спасибо», — тогда вроде отмахнулся я, но он пошел за мной. Я не стал его отговаривать. Просто не придал значения. Жил я тогда один, поэтому пригласил к себе, так как ощущал себя виноватым за то, что ему пришлось плестись за мной.       Холодный ветер, помню, отрезвил меня. Я хотел спать, постелил парню в другой комнате, сам же готовился ко сну. Зашел в душевую кабинку и смывал с себя весь пот и накопившуюся за насыщенный день грязь. В следующее мгновение я оказался прижатым к стене. До сих пор помню чужие мокрые руки, скользящие вдоль моего лица, и хочу стереть их навсегда из своей памяти. Цуру потерся о мое бедро своим омерзительным стояком, сказал мне тогда «если будешь сопротивляться, я убью тебя».       Стоило выбрать смерть.       «Почему?» — спросил тогда я, со слезами на глазах.       «Ты просто красивый, давно мне понравился», — прилетело в ответ.       После этих слов я начал избегать зеркал, ненавидеть себя. Мне хотелось содрать с себя до мяса кожу, исчезнуть, чтобы больше никто не смог меня увидеть, достучаться, изнасиловать.       Я умолял его остановиться, позорно скулил, но в ответ слышал лишь стоны наслаждения. Ему нравилась моя боль. Отбиваться? Цуру высокий, широкоплечий и жилистый. Быстро бы мне шею свернул и ебал бы, я практически уверен, мой труп.       Я ощущал себя убитым и сломленным, когда это произошло. Натянутой струной по мне пылал отчаянный гнев, когда мои руки сильно сжали, пресекая всякое сопротивление. Силы рухнули горелыми мостами. Еще чуть-чуть, и я потеряю себя как личность. Я опустошился, был выпит до дна.       Когда все закончилось, я был исполосован чужой, не своей, злостью. Синяки, кровь, болючие засосы — отпечатками оседали на моей коже. Я держался за холодный кафель, не отрывая глаз от трещины в стене, а внутри зудела лишь глухая дыра.       «Спасибо», — звучит просто, реквием оставляя рваные раны. — «Мне понравилось».       Поход в Диснейленд — Цуру, видимо, думал, что я — его мама, купившая ему билет на аттракцион.       Меня тогда вырвало на мои же ноги, и насильник в отвращении ушел. Так и не вернулся, оставив меня наедине с галлюцинациями, где в каждом новом человеке я видел его.       С того дня я ни разу не ходил на вечеринки — первый этап убийства себя.

***

      В палате под номером «384» он лежит один, а посему и появившийся в дверном проеме мужчина — похоже, плод богатого воображения. Хотя, возможно, стоит дать своему здравому рассудку шанс. Он все же убеждает себя, что человек настоящий. Переместив точку фокуса, перетерпев волну жгучей боли в глазах, он вынуждает  себя хранить молчание, когда незнакомец плавно присаживается рядом.       Он достает стильную ручку, протирает подолом рубашки очки и поправляет их на переносице. Выглядит до жути солидно, не так, как, по его скромному мнению, должен бы человек в такой обстановке. Крик шизофреника из соседней палаты, что находится в острой фазе психоза, — лишь подтверждает размышления.       Этому галантному красавцу здесь не место...       — Здравствуйте, Кхун Пит, — ведет запись мужчина, глубокий голос обволакивает уши: — Меня зовут Вегас, и я ваш психиатр. Как вы себя чувствуете? Приняли лекарства?       Пит прищуривается, перед глазами летают мушки, а тело обволакивает некая легкость. Еще чуть-чуть, и он точно запорхает над кроватью.       — А что пить, когда жить не хочется? — прочищает горло, впервые заговорив за эти два дня.       — Со мной, увы, вы ничего подобного не выпьете.       — Недорезал я, — криво усмехается, отводит взгляд от чужого лица: — В следующий раз не поленюсь, куплю пилу.       — Будете дрова пилить?       — Нет, — его смешит чужая невозмутимость, поэтому он решает тоже добавить остроты в диалог: — Вас.       Последние месяцы многих пугал его юмор, но этот Вегас выглядит так, будто он обсуждает с ним еду или погоду: деловое спокойствие и блеклый взгляд вдоль запястий.       «Лечи меня, пока я окончательно не сошел с ума и не отрезал твои изящные руки».