457

***

      Зуд на веках исчез. Резко и непривычно, Пит начинает лучше спать. Ночью он спит три часа, вместо приевшихся полчаса. И, конечно же, он знает, что гордиться этими жалкими «три часа» — по большей мере странно, учитывая, что норма переваливает за половину этого числа.       Ровно столько же — три — прошло дня. И за них Пит нашел в себе еще две черты: красоту своих жилистых вен и умение держать эмоции под контролем. Не без помощи Вегаса.       Хоть и пересечения их были привычными — с каждым днем, с каждой чертовой секундой, у Пита ныло под ребрами от ощущения, что он утопал в чем-то приятном и сладком, хотя, казалось бы, обстановка не располагала к подобному.       Еще шесть черт. Цифра три, сложенная в два раза. Шесть раз по единице. Кажется не так много, если рассуждать подобным образом.       В комнате ожидания тепло, кресла мягкие, на стене висит рисунок коня, явно нарисованного маленькой девочкой, или же шизофреником — тут разобрать сложно. Если присмотреться, то и вовсе может сложиться впечатление, что нарисован жираф. Вот Пит и присматривается, не сразу заметив, что в дверном проеме показался силуэт близкого человека.       Он поднимается, робко расставляя руки, и склоняет голову на бок. Раз, дв…       Сбивается счет мгновенно, Порш подбегает к нему и крепко обнимает, сжимая на спине ткань сорочки. Громко и прерывисто дышит над ухом, будто — вот-вот — еще пару коротких мгновений, и заплачет.       — Я так рад, что ты жив… — тихо выдыхает сосед, щекой прижимаясь к его отросшим волосам. — Прости, что ты очнулся уже здесь… Мне правда жаль…       — Ничего, — ровно отвечает Пит, уложив подбородок на чужое плечо, — мне уже лучше.       — Правда? — Порш отрывается, вглядываясь в его лицо и, конечно же, запястья. — Вегас хорошо с тобой обращается?       — Да.       Больше ничего не следует. Лишь продолжается объятие, где он собирается с силами, чтобы сказать то, что заготовил заранее. Ночами придумывал речь, но сейчас, обмякнув в чужих руках, не может вымолвить и слова.       — Порш… — Пит поджимает губы, сжимает щипает пальцами его рубашку: — Хоть ты и скрываешь это, но я вижу, как тебе больно…       — Пит…       — Я изменюсь, обещаю.       Говорит достаточно твердо, чтобы самому вбить это себе в мозги. Неосознанно всматривается в прошлый рисунок, находя над конем, — солнце. Слегка кривое, желтое, но светящее. Лучи отдалены от земли, и может показаться, что оно тоже, в какой-то мере, ощущало себя одиноким. Под ладонью дрожит лопатка, Пит отходит, видит, что Порш, все же, плачет.       — Порш, ты…       — Да, я счастлив, — всхлипывает тот, стирая со щек свои слезы, — счастлив, что несмотря на всю боль, ты так стараешься… Не знаю, для меня или для себя, но… это очень важно и для меня…       Пит не отвечает, вглядываясь в розовое, наполненное жаром, лицо. Собственные слезы, почему-то, не идут. Причина, наверное, скрывается в том, что он не видел ничего плохого в своих словах, в позитивном — пытался находить. В далеком прошлом следовала бы улыбка, сейчас же в нем тает растерянность…       Дверь слетела с петель, изогнутая шея, лежащая на бортике ванны, и океан крови. Бешеный гул в висках застревал в ногах. Дрожащие пальцы проверили пульс — жив.       — Для меня тоже это важно, — признается Пит, хоть и до конца не осознает свою тягу к кардинальным изменениям. — Больше никакого черного юмора.       — А это тут причем? — сквозь слезы издает смешок Порш. — Он мне, между прочим, нравится.       — Не знаю, просто, — он прячет запястья за спиной, — заполняю пустоту диалога. В последнее время, я перестал шутить на такие темы…       — Кстати, как проходят сеансы с Вегасом?       «Своеобразно, учитывая, как сильно колотится у меня сердце…»       — Нормально, — Порш выгибает бровь на его неоднозначный ответ, поэтому он добавляет: — Мы много говорим друг с другом, я стараюсь открываться… Бывало даже, что медитировали… вместе…       — Что? Афигеть, — чужие глаза широко распахиваются, — и как оно?       — Успокаивает, немного, — Пит присаживается на диван, устав стоять, — но мне все еще кажется, что я делаю ее неправильно…       — Почему?       — Надо думать о хорошем, а я погружаюсь в прошлое…       Пальцем он выводит узоры на ладонях, вспоминая, прикосновения Вегаса неделю назад. И они, действительно, много работают над мыслями. Проживают прошлое, позже, выпустив эмоции, вместе закрывают глаза и говорят о будущем, настоящем. Глубокий голос всегда пробирался под самое сердце — рыл там отдельную ямку и вил свои начала. Сугубо теплые и мягкие.       Вечная пустота, разрывающая грудную клетку, наконец начинает мало-помалу наполняться. Вегас в основном, говорит, он — слушает.

*

      – Нам нужно сосредоточиться на чувстве, которое вы хотите испытывать, — Вегас раскладывает разного цвета карточки перед ним, — выберите одну из них.       Пит протягивает руку к первой попавшейся, переворачивает.       — Принятие, — читает он, поднимает взгляд.       — Отлично, сегодня будем работать над этим навыком.

*

      И они, вправду, так делали. Сидели, выявляли истинные чувства, называли их. Вегас также рассказал ему, чем отличается покорность от смирения.       Покорности все равно, какие чувства она испытывает, проглатывает, давится, но молчит. Под толщей унижений себя внутрь запихивает. Принятие — наблюдает, осознает и строит четкие границы. Отстаивает себя, но принимает реальность. Жестокую, холодную, но в тоже время, в некоторых местах — для Пита это пространство, рядом с Вегасом, — нечто нежное и легкое.       Пит, честно, старался тогда удержать это ощущение в первый раз, но мысли душили. Темнота под закрытыми глазами съедала его, кусала кости. Мужчина, заметив это, тогда подсел к нему — снова — накрыл его дрожащие на коленях руки своими и сказал открыть глаза. Продолжать думать о том же, но уже при свете дня.       «– Это нормально, если не получается. Каждый человек уникален, поэтому будем пробовать по-другому». — заверил Вегас.       Пит верит ему, до сих пор. Не может не делать этого.       — Понятно…       Простое слово выбивает его из размышлений. Даже не замечает поначалу, как Порш оказался рядом. Сидел и смотрел на него.       — Пит, мне надо тебе кое-что сказать…       Эти слова, обычно, говорят тогда, когда хотят сообщить печальную новость. Он всматривается в чужое лицо, пытаясь понять, что желает до него сосед без слов.       — Я продал квартиру, — сообщает Порш, — и пока что живу у друга… Кинна.       — Ясно. — приходит очередь и ему сказать после убивающего любой диалог «понятно», свое ничего не значащее «ясно».       В принципе, этого и следовало ожидать. Пока Пит не живет с ним, ему нет смысла торчать одному в квартире. Порш, по его жалким наблюдениям, ненавидел находиться один. Поэтому Кинн сможет стать ему поддержкой, хоть и для самого него стал отправной точкой к попытке самоубийства.       — Я постараюсь приезжать к тебе почаще, буду предупреждать Вегаса. — Порш кладет ладонь на него, но Пит не ощущает и капли такого же тепла, которое разливалось по руке рядом с психиатром.       — Ладно…       Возможно, если бы Порш знал, что Кинн сделал с ним, то явно бы не переехал к нему. По крайней мере, Пит надеется на это. Теперь ему некуда возвращаться, Кинн навряд ли пустит на порог изгоя.       — О, и я нашел это, — Порш начинает копаться в сумке, которую минутой ранее скинул с плеча на диван. И достает оттуда черный, с пережатой меж страниц лентой, блокнот. Его личный дневник. — Я не открывал его… Думал, это личное, поэтому если хочешь…       — Сожги, — все его планы с открытием миру пошли коту под хвост, — выкинь, утопи. Хотя, говорят, свое дерьмо не тонет.       — Пит…       Порш кажется вовремя понимает, что делает только хуже, портит настроение, которого, в общем-то, и не было раньше. Откладывает дневник на столешницу, смотрит на него растерянно и склоняет голову набок, обволакивая своим вниманием.       — Прости, если я вскрываю травмы прошлого…       — Вскрылся я, а не травмы, — Пит смотрит в одну точку. Примерно туда, где лежит блокнот. — И это я стал обузой для тебя, опять.       — Почему ты так считаешь?       — Тебе вообще неинтересно было, что там написано? — сухо спрашивает он, игнорируя вопрос друга.       Они никогда не ссорились. Поводов просто не находилось. Теперь нашелся. Прямоугольный, наполненный чернильными страданиями — повод.       — Интересно… — Порш опускает взгляд, растерянно бегая им по лежащему под их ногами ковру. — Ты мне интересен, Пит. Просто я не хотел читать без твоего разрешения… Это некрасиво…       — Не думаешь, что человеку, который режет себе вены все равно, красивы ли поступки его близких или нет?       От него холодом разит за километр. Пит уверен, что даже оставивший их наедине Вегас, в каком бы уголке психбольницы не находился — тоже ощущал их напряжение.       Потому что хотелось. Хотелось, чтобы Порш прочитал.       Нагло, но зато знал впервые, что с ним происходит. Потому что даже Вегасу открываться сложно — Поршу — буквально самому близкому человеку за почти целый год — в несколько раз сложнее.       — Но ты же жив…       — Проехали, — решает отпустить ситуацию Пит, но Порш не разрешает.       Вовремя спрашивает:       — Можно я прочитаю сейчас?       Пит молчит. Долго и безразлично. Рука Порша тянется к отложенному дневнику, открывает.       — Последнюю не читай, — отворачивается Пит, — там ничего важного.       Наглая ложь.       Просто он не хочет, чтобы Порш узнал о Кинне. У соседа впервые начало все складываться после его исчезновения, поэтому портить впечатления, — непростительная плата за близость.       — Хорошо, — несмотря на громкий голос, Порш явно чувствует себя дискомфортно: — Я не буду читать последнюю.

*

      Примерно на второй странице, Порш плакал. Вытирал слезы, тяжело выдыхал и читал дальше.       Скорее всего, им стоило находится в это время по раздельности. Так правильно, меньше боли. Но они выбрали, как обычно, опрометчивый путь, за что теперь расплачиваются.       Порш — сидя и впитывая в себя боль. Пит — смотря в одну точку, слушая раздирающие уши всхлипы. И когда тот доходит до предпоследней истории, Пит следит за тем, чтобы тот не дочитал до конца. Ведь он не знал, какая из всех историй последняя.       Запись под номером семь, называлась «спасибо, Порш», оттого и закрывать ее перед чужим носом безумно неловко. Тот ничего не сказал на это, но Пит уверен, что в его голове развился рой вопросов.       — Эта история не про тебя, ты мне ничего не сделал плохого, — спешит предупредить Пит, — просто не читай, сдержи слово.       — Я отдам дневник тебе, — передает тяжелую ношу Порш, — иначе не удержусь… Я так много не знал о тебе…       — Так бывает, — непривычно, в стиле Вегаса, отзывается Пит, — когда люди не знают друг друга, но ощущают связь…       — Можно я тебя обниму? — шмыгает носом тот.       Кивок, аккуратное объятие. Порш, видимо, считал, что после всего пережитого Питом, он разделится на мелкие части от одного лишь прикосновения. У него для соседа тоже плохие новости. Так просто, методом тыка, от его слабой тушки не избавиться.       — Я не представляю, какого тебе сейчас…       «И надеюсь, никогда не представишь…» — прикрывает глаза Пит, прижимаясь щекой к чужой шее.       — Прости, что не смог помочь… Я тот же лошара в советах… Только и смог, что попросить о помощи Вегаса.       — Он хороший…       — Вегас? Да, он мастер своего дела…       Порш отстраняется от него, видимо подумав, что так легче болтать. Убирает отросшую прядь волос с лица Пита и заинтересованно рассматривает его. Будто бы заметив то, чего увидеть при всем желании нельзя было.       — Он тебе нравится?       — Как личность? — Пит уводит взгляд, немного удившись этому вопросу. — Думаю, да.       — Я имею в виду… — Порш наклоняет голову, закладывая в свои слова «особый смысл». — нравится ли он тебе?       — Ну, у него приятная внешность… Многие тайцы бы хотели выглядеть так же.       Сколько бы смыслов в свои тайные переглядки не вложил Порш, он все равно не понимает, чего тот от него добивается.       — Пит, блин, — хлопает по своей ляжке Порш, расстроившись его ответу. — Ты вообще не понимаешь намеков?!       — Зачем ты себя бьешь?       — Я хочу сказать, что он тебе нравится в романтическом плане! Я же ведь прав?! Скажи мне!       — Порш…       — Я знал! Боже! Это же так очевидно! — зарывается носом в ладони Порш, будто бы поняв истину, которая еще не дошла до Пита. — Ты же еще в четыре месяца назад сох по Кристиану Ю, а я тебя ментально откачивал мармеладками!       — Не помню ничего такого, — краснеет Пит, не зная, куда спрятать взгляд, — это было давно и неправда…       — Он же похож на Вегаса! Этот твой краш… Мне стоило сразу догадаться, что он в твоем вкусе. Блин, а вдруг это плохо повлияет на лечение? Надеюсь, у тебя не встает на него?       — Иди в задницу, — щурит глаза Пит, в конец расстроившись, — я ничего не чувствую к Вегасу.       — Скажи мне это в лицо, слабак!       При всем желании — не смог бы. Поэтому Пит просто принимает поражение, позволяя Поршу думать о всем, что только заблагорассудится.       — Ты можешь думать все, что хочешь…       — Господи, да у тебя на твоем каменном лице все и так написано! — продолжает удивляться Порш. — Я был так слеп… Мама, роди меня обратно… Мой Пит влюбился…       — Да не влюбился я, — хмуро отзывается он.       Диалог идет в какое-то… странное русло.       — И что дальше делать будешь? — игнорирует его оправдания Порш, будучи уверенным, что истолковал все в своей голове правильно. — Давай построим план, как завоевать его сердце!       — Тебе надо ты и строй, — бурчит Пит, ковыряясь пальцем в страницах закрытого блокнота, — я в этом участвовать не буду…       — Почему?       — Будто ты не понимаешь… Я же даже не знаю его ориентацию…       Даже если есть малейший процент того, что Вегас тоже предпочитает вместо женщин мужчин, не дает гарантии того, что он влюбиться именно в Пита. Оттого и говорить на эту тему у него нет и малейшего желания. Так легче. Не нужно строить сопливых иллюзий, где есть счастливый финал. В его представлении — он навсегда останется один. И это из себя не выдернешь, не залатаешь.       Остается лишь принять.       — Так ты проверь!       — Как я тебе это проверю? — Пит ощущает себя глупым рядом с Поршем.       — Поцелуй его!       — Еще чего.       Как назло в мыслях застревает образ Вегаса. Его губ. Его, черт возьми, идеально бледно-розовых губ. К ним хочется прикоснуться, проверить на нежность.       Из дум вырывает осторожный стук в дверь.       — Да, войдите, — отсаживается от него Порш, но, завидев в дверном проеме Вегаса, ухмыляется и пихает игриво его в плечо. — О, Вегас, это ты! А мы о тебе и говорили! Что же ты так пугаешь!       — Я не специально, — теряя аккуратность в движениях, тот подходит к ним, опускается перед Питом на корточки и спрашивает: — Как все прошло, Кхун Пит? Вы не устали? Как ваше самочувствие?       — Да ты посмотри на него! Меня в упор не замечает… — складывает руки на груди Порш и сужает глаза: — Ты еще за руку его возьми!       — А что с вашими руками? — намек понимает лишь Пит, чьи руки тут же обхватываются чужими: Вегаса. Он чуть ли не краснеет, когда тот вытворяет такое при его соседе. — Они у вас холодные… Вы сегодня достаточно съели? Я же отходил во время обеда, простите, это моя вина…       — Все хорошо… — едва выдавливает из себя он, косо посматривая на довольную ухмылку Порша. — Я нормально поел.       Теплые пальцы растирают его кончики, сжимают в своих. Пит внезапно ощущает себя уязвимым, когда понимает, что Порш точно — догадался — и теперь нужно тщательнее запихивать свои чувства себе же в глотку. Чтобы утонули в желудке навсегда и больше не появились.       — Результаты анализов пришли, у вас нарушен уровень серотонина и дофамина, — Вегас несмотря на присутствие Порша, все равно смотрит только на Пита: — Вскоре мы назначим вам курс лечения, вам придется пить антидепрессанты.       — Хорошо, — соглашается он, хоть и не шибко горит желанием глотать каждый день таблетки.       — И когда он сможет вернутся домой? — интересуется Порш.       Честно говоря, теперь Питу совершенно все равно, каков будет ответ. Ведь его «дом» продан и теперь у него ничего не осталось. Хотя, являлась ли квартира Порша домом тяжело сказать. Скорее пристанище для изгоя — не более.       — Время покажет, но точно больше месяца потребуется на восстановление. Мне нужно убедиться в том, что Кхун Пит будет соблюдать прием антидепрессантов. — спокойно отвечает Вегас, но не забывает греть его руки. — Кстати, следующий прием близких намечается в четверг. Ты приедешь, Порш?       Тепло.       — Ну разумеется! — задирает нос тот. — Спрашиваешь еще… Я к нему хоть каждый день буду приезжать.       — Я в тебе и не сомневался, — улыбается Вегас, все так же наблюдая за Питом.       «Почему он так смотрит? Может у меня что-то на лице?!» — думается ему, когда чужие руки разжимают хватку. Ложатся на его прикрытые сорочкой колени, и просто сминают иногда ткань.       — Вскоре вам станет лучше, обещаю.       — Мне уже лучше…       Пит чуть сдвигает коленки вовнутрь, пытается сжать под руками обивку дивана, но плотная кожа выскакивает из хватки. Отчего-то сердце горело от одного вида Вегаса, сидящего у него в коленях. Будто сейчас не психиатр занимается его лечением, а сам Пит решает, что делать ему дальше.       Контроль ощущается странно, непривычно. Дай человеку, который не знает, чего хочет, шанс высказаться — услышь в ответ неразборчивое бормотание. Именно так он чувствует себя сейчас. В пограничном состоянии.       — Приятно слышать, — вкладывает в свои слова искренность Вегас, — тогда может пройдем тесты?       — Тесты?..       — Психологические.       — Так! Все! Я ухожу! — не выдерживает Порш, подрываясь с места. — Я приеду через четыре дня, в четверг!       — Ты куда? — удивляется Вегас.       — Дела, — щурит глаза Порш, поворачивается к Питу: — Удачи тебе, сам знаешь с чем.       «С Вегасом», — добавляет в мыслях он и кивает.       Она ему, уж точно, понадобится. У него при одном виде мужчины все тяжелеет внутри, причем настолько приятно и щемяще, что кровь в жилах стынет. И, хоть Порш не продержался в их атмосфере и двух минут, сам Пит…

      Сам Пит готов раствориться в ней на вечность…