Дочь Юкки-онны

- Папа, а что было дальше? Почему она не вернулась и бросила своих детей, разве она их не любила? Мужчина лет тридцати с черными волосами завязанными в хвост посмотрел на уютно примостившуюся у него на локте девочку лет шести с черными прямыми волосами и голубыми, как ясное небо, глазами. - Почему? – повторила свой вопрос малышка, и дернула своего отца за рукав кимоно. Улыбнувшись, мужчина потрепал её по голове своей широкой рукой, которая была в шрамах, прежде чем ответить. - Ай, не надо, больно! – девочка ловко вывернулась из-под руки и стала поправлять растрепанные волосы, теперь торчащие во все стороны, как воронье гнездо. - Ха-ха. Почему ты спрашиваешь, думаю, я и сам не знаю ответа на этот вопрос. Возможно, она просто разочаровалась в своем муже, ведь он все же проболтался, пусть и своей жене. Но слово не воробей вылетит, не поймаешь. Раз он проболтался один раз, то мог проболтаться и еще раз, и это могло стать угрозой для всей семьи. Узнай кто-нибудь, что она екай, то всю их семью без сомнения, ждала бы смерть от руки селян. Никто бы не посмотрел на то, что они стали бы убийцами невинных детей. Ведь людям обычно свойственно бояться того, что им не понятно, даже если это абсолютно не причиняет им же вреда. Лишь из боязни они могут совершить действительно жестокие поступки, которые им уже не искупить. Я думаю, та Юкки-Онна пыталась этого избежать, вот и все. Она это сделала просто ради защиты тех, кто ей дорог, особенно ее детей, коих она любила всем сердцем. - И все? - И все, - закончив говорить, мужчина встал с циновки, на которой он до этого уютно лежал с пристроившейся на его плече дочерью. Подойдя к небольшому очагу, что горел посреди комнаты, он взял немного хвороста и подбросил его в огонь, ввысь взметнулись искры, и почти потухший огонь загорелся снова, наполняя своим теплом небольшую комнату. Танцующие языки пламени приковали к себе взор мужчины, и тот стал не отрываясь смотреть на веселое пламя. Приподняв голову, он стал вслушиваться в звуки бушующей пурги за стенами дома, черные глаза подернулись дымкой. Девочка, сев на корточки, стала внимательно наблюдать за своим отцом. В такие моменты, когда ее отец отрешался от всего мира, она не любила больше всего на свете. Потому, что почти всегда в глазах ее папы появлялось непонятное ей выражение, которое она никак не могла описать словами. Только в этот раз он выглядел каким-то одиноким. Таким, каким она никогда прежде его не видела, да и не хотела бы увидеть. - Папа? – девочка удивленно смотрела на своего в миг погрустневшего отца. А таким она видела крайне редко, но понять почему он становился таким она не могла. Всякий раз когда она пыталась поговорить с ним об этом, он лишь, отшучиваясь, трепал ее по головке и говорил выбросить из головы ненужные мысли. - Почему ты грустишь? В твоих глазах снова печаль? Почему ты грустишь, что тебя тревожит? Стоило прозвучать этим словам, как широкие крепкие мужские плечи напряглись, и он поспешил спрятать свои глаза от дочери, просто отвернувшись. - Ничего меня не тревожит и я вовсе не грустный! Вот видишь! – широкая улыбка в тридцать два зуба появилась на лице мужчины. - Папа совсем не грустит, ведь у него нет для этого причин, ведь рядом с ним такая милая девочка. Наклонившись, он подхватил малышку на руки и подбросил в воздух, чей веселый смех разом перекрыл шум за стеной. - Еще раз, еще раз и еще раз! - Папа хватит! У меня сейчас голова закружится! - Как же хватит, нет, не хватит, ты у меня еще полетаешь! – и раз за разом подкидывал ее в воздух. - Фьюююю, - выла метель, стуча в дом, но ее звук надежно перекрывал звук смеха, что сейчас раздавался в стенах – смех от того, что там все были счастливы просто дурачась. - Ну вот и все, теперь хватит, - мужчина осторожно поставил дочку на пол. - Хэ-хэ, все кружить, кружиться, кружитьсяяяя, - покружившись по комнате, она плюхнулась на циновку, где и осталась лежать без каких-либо сил. - Эй, ты как? – присев рядом с ней на корточки, отец обеспокоено посмотрел на нее. - В полном, просто голова немного кружиться. Папа, ты перестарался, - приподняв слегка голову, девочка, подражая своему отцу, улыбнулась. - Вот и хорошо. Сегодня я что перестарался, давай я принесу одеяло, становиться прохладно. - Нет, не уходи. Мне и так хорошо, - маленькая детская ручка вцепились в рукав кимоно и не дала уйти, - Ты ведь расскажешь мне эту сказку и завтра? - Конечно. Но почему ты вдруг стала задавать такие вопросы? Раньше ты просто слущала эту сказку и тут же засыпала, стоило тебе дослушать ее до конца. - Просто я с недавних пор задавалась этими вопросами. Слышишь, как за окном воет вьюга, почему-то когда я слышу ее у меня на сердце одновременно и радостно, и грустно. И такое ощущение словно там кто-то плачет, может ли быть, что она горюет о своем поступке, о своих детях, о своем любимом, о чем она думает оказавшись совсем одна – в одиночестве, хочет ли она вернуться к ним, и почему не возвращается, что она чувствует в своем сердце, насколько сильна ее боль или же ее сердце и вправду изо льда, и кроме холода в нем больше ничего нет. - Я не знаю, правда не знаю. Мужнича разжал детский кулачок, и освободив свой рукав, молча направился к выходу. - Смотри, что бы огонь не потух, а то замерзнешь. А я скоро приду, мне надо сходить к другу и поговорить с ним о работе. - Возвращайся скорее, папа. - Ты и оглянутся не успеешь, как я уже вернусь, - с этими словами мужчина вышел наружу, оставив девочку одну. *** Минокичи медленно шел прочь от своего дома в сторону рисовых полей, летом своей зеленью радовавшей взор и сейчас укутанных снегом. Настойчивый северный ветер, как мог старался заморозить того кто рискнул бросить ему вызов, но несмотря на то, что у него от холода едва могли двигаться ноги, мужчина продолжал идти, надвинув шляпу и укутавшись в накидку. Он несмотря на холод и вьюгу продолжал идти. А за пазухой у него был припрятана одна вещь, которую он еще осенью приобрел на рынке и хотел подарить свой малышке, но передумал, и вместо этого купил ей новое кимоно. А та вещь так и осталась лежать припрятанная до поры до времени. И вот наконец, он вышел в поля, на огромном просторе метель разбушевалась вовсю, не спасала даже толстая соломенная накидка, но даже теперь это ни на миг не поколебало мужчину, он так и остался стоять на окраине широких рисовых полей, из-под полей шляпы вглядываясь в стену снега перед ним. «Папа, а что было дальше? Почему она не вернулась и бросила своих детей, разве она их не любила?» Эти слова его дочери снова появились в его голове. «Лишь я один виноват, что так случилось, лишь я один» Слеза, скатившаяся по заросшей щетиной щеке, обратилась в кристалл. Рука судорожно сжала предмет за пазухой. «О-юки, мне так жаль, так жаль. Прости меня» Но сколько бы раз он ни просил прощения, он знал, что она не вернется к ним, и в этом была лишь его вина. Все его болтливый язык, он сам своими словами разрушил свое счастье, лишил дочь матери и разлучил мать с дочерью. Но сделанного было не воротить, и он мог лишь молча корить себя. После того, как его жена ушла от них, он много раз ходил к тому шалашу, где встретил ее в первый раз, надеясь увидеть ее там еще раз, но она так ни разу там и не появилась, и со временем он просто перестал приходить туда. А в деревне после ее исчезновения, поползли слухи, что та была екаем, и что ее дочь выродок, которого стоит изгнать из деревни, так как ее присутствие непременно навлечет беды на деревню, но он быстро заткнул рты этих болтунов, и слухи вроде бы, перестали гулять. Но, тем не менее, то там, то там, да и проскользнет шепот о его жене и дочери. Но он сделал все, что бы его дочурке они не портили жизни, в том числе он и она частенько уезжали в другие деревни, где никто не знал о его прошлом, и он мог жить спокойно. Его дочь была для него самым важным человеком в этом мире, и он ни за что не допустил бы, что бы с ней что-нибудь случилось. «Пора возвращаться» Но он продолжал стоять на месте, словно ожидал чего-то или кого-то, но он знал что этого никогда не случится. Вынув из-за пазухи узелок, он развязал его и положил на снег. Это оказался гребень – сам по себе он был довольно простеньким, украшенным лишь изображением трех белых цветков. Что это были за цветы он не знал, но они напомнили ему ее, ту, кого он предал, и, не смотря на то, что у него было не слишком много денег, он все же решил купить его. Он и сам не знал, почему это сделал. Просто тогда у него перед глазами появилась картина, как О-юки этим самым гребнем расчесывает свои черные, длинные, гладкие как шелк, волосы, и такие же волосы их дочери, а сами они при этом радостно смеялись. Но позже, держа заветный гребень в своих руках, он горько сожалел о сделанном. Воспоминания, и без того терзавшие его днем за днем, нахлынули с новой силой. Некоторое время он смотрел на гребень, который со временем скрылся под снегом. И лишь после этого он развернулся и пошел прочь. Надеясь, что также, как гребень погребенный под снегом, его боль исчезнет, и он снова сможет радовать жизни вместе с самым дорогим ему человеком. И потому не увидел, как тонкая белоснежная рука вынырнула из-за снежной завесы и извлекла из-под снега гребень. Тихий, мелодичный голос ясно раздался в шуме метели. «Дорогой» А взгляд ясных красных глаз был устремлен в сторону хижины, где сидя у окна, дожидалась своего отца дочь Юкки-Онны.