тени на равнине

Вид окровавленного ребёнка, окружённого телами, но всё ещё удивительно спокойного, кому-нибудь с чувством юмора мог бы вполне показаться забавным. Сяо чувства юмора недостаёт, смерти и вовсе не приносят ему удовольствие, поэтому он не смеётся. — Цици липкая, — жалуется она. Сяо хочется сказать, что впереди ещё достаточно работы. Но бросает взгляд на поле битвы и понимает, что нет, на самом деле нет. Вспышки стихийной энергии вдалеке уже успевают угаснуть. Всё что осталось — стоны умирающих монстров и тревожный гул кармы в воздухе. Чуть позже всё уляжется и сольётся в единое целое, а бремя Сяо станет ещё тяжелей. Пока оно просто есть, постоянно с ним. Так близко, что можно чувствовать кожей. Безысходность вонзает клыки ему в живот. Он трясёт головой и подхватывает Цици. — Тебе нужно вымыться, — говорит он и относит её к реке, окрашенной бледным розовым от пролившейся недавно крови, и ставит Цици на землю, помогает раздеться. — Сяо тоже нужно вымыться, — говорит она. Ему и правда нужно, но он едва обращает на это внимание. Иногда Сяо больше похож на зверя, чем на адепта, но даже животные наделены умением ощущать предел своих возможностей. Он стаскивает одежду и забирается в воду, присматривая за Цици и следя за тем, чтобы она не поскользнулась на илистом дне. Она могла бы быть живой, но она и без того чувствует всю эту боль. Гуйчжун, её создательница, выглядит виноватой каждый раз, когда Цици кричит. Но Цици сама настаивает на участии в сражениях, поэтому Сяо и поручают присматривать за ней и беречь её. — Что это? — внезапно спрашивает она. Цици шлёпает к нему по воде и хлопает маленькой ладошкой по боку. Сяо морщится. Слишком давно к нему никто не прикасался без намерения сделать больно. Хотя тот последний раз он помнит до сих пор. — Ничего, — сухо говорит он. — Просто метка.

× × ×

Чжунли и Гуйчжун, склонив головы друг к другу, тихо над чем-то смеются. Цици бежит к Гуйчжун, и та отстраняется от Чжунли, продолжая улыбаться. — Ты хорошо постаралась сегодня, Цици. Я видела тебя на той стороне поля. — Гуйчжун расплетает спутанную косичку Цици, цокает языком и начинает аккуратно заплетать снова. Сяо кажется, что в него вонзают самое настоящее копьё. Он быстро отводит взгляд; Чжунли смотрит на него внимательно и по-доброму, и от этого тоже больно. Метка на боку — идеальнейшее воплощение его мучений — надрывно саднит. Сяо ретируется к одному из карстовых пиков. Он проводит ночь, вжавшись спиной в грубый и тёплый камень, и редкий ветер хлещет его по плечам. В одиночестве есть своего рода свобода. И она, увы, единственно ему доступная.

× × ×

Когда тяжесть вины превращает его в озлобленного и завистливого, маленького и алчного, Сяо задаётся вопросом, ощущает ли Чжунли хоть что-нибудь. У него есть Гуйчжун, его искусная богиня. У него есть другие адепты, не пропитанные насквозь кровью и не сломленные как он. У него есть целый мир, и ещё один жадный до возмездия клинок ему не нужен уж точно. Факт, что тот терпит существование Сяо, опьяняет. Делает ненасытным. Но Сяо и так слишком часто посягает на время Чжунли. В свои наихудшие дни он сворачивается калачиком, зажимая метку на боку, и позволяет дрожи прошибать его тело бесконечными зубчатыми волнами. И думает лишь о моменте, когда Чжунли наконец с ним покончит. Это единственное, что Сяо позволяет себе хотеть. И это желание сжигает его изнутри.

× × ×

Некоторые воспоминания не блекнут даже с течением времени. Поглощённые им видения мёртвым грузом покоятся внутри: о гневе, о жестокости, о злобе столь глубокой и резкой, что она захватывает и его самого, заставляя думать о человеке, отдавшем ему эти воспоминания. Он помнит холод снега далеко на севере, где даже его кровь адепта замедляет свой бег по венам. Там он годами пробирался сквозь белую мглу, изголодавшийся и обезумевший от горя. Пожалуй, было бы неправильно называть эти обрывки воспоминаниями. Это даже не столько факты из его жизни, сколько история, которую он время от времени рассказывает сам себе. Но он всегда прерывает повествование на середине. Слова рассеиваются, истории остаются неполными — он попросту не может довести их до конца и обнаружить себя всё там же, всё так же утопающим в чувстве вины и без возможности из него выбраться. Реальность проще терпеть, если не пытаться сложить все обрывки в картинку, которая имела бы смысл. Правда в том, что он никогда не думал так до той ночи на поле боя много лет назад, когда кармическая вина затвердела в его сердце настолько, что было больно шагать, но он не мог перестать убивать несмотря на это. Он не думал об этом, пока каменное копьё не пронзило его бок, врезаясь настолько глубоко, что практически прошло насквозь. Пригвождённый к земле и прикованный к жизни, он просто ждал, когда всё наконец закончится. Ждал и ждал конца, который всё никак не приходил. Зато пришёл Моракс. Возвышающийся над ним и божественно нежно вытаскивающий копьё из переломанного тела Сяо, он водил своими ладонями над раной, пока она не затянулась — и пока на её месте не осталась метка. — Как твоё имя? — спросил он. Тогда Сяо не смог ответить. — Почему ты это делаешь? — и такого ответа у Сяо не было тоже. — Ты хочешь остановиться? Да. Пожалуйста. Столько веков минуло, а Сяо всё ещё пытается ответить на те вопросы Чжунли. Всё ещё ищет в себе воспоминание, которое не причинит вреда тому, кого он попросит его сохранить.

× × ×

Гуйчжун умирает. Чжунли убивает её и оплакивает после. Сяо невольно задаётся вопросом, будет ли Чжунли скорбеть по нему тоже, и надеется, что нет. Они любили друг друга, он знает. Их привязанность могла бы осветить Бездну. После этого он избегает Чжунли. Однажды он пронзит Сяо каменным лезвием снова, но уже не станет его вынимать. И он не хочет причинять миру ещё больше боли и горя, чем уже принёс. Несмотря на его лучшие побуждения, они всё равно сталкиваются на равнинах Гуйли. Сяо снова и снова приходилось подавлять дух Гуйчжун, так что эта встреча была неизбежна. Она совсем не хотела умирать, впитанная сила прошлых сражений помогала раз за разом восставать, рассеивая пепел по ближайшим землям. — Неусыпный защитник, как и всегда, — мягко говорит Чжунли. Сяо хочется, чтобы этой нежности в голосе не было. — Господин, — сухо отвечает он. — Вы что-то хотели? Чжунли качает головой. Он смотрит вверх, на Луну, и она заливает его черты серебристым светом. Он жестом подзывает Сяо к себе, и тот подходит. Он не может отказать Чжунли. — Мне нравится иногда приходить сюда, — тихо проговаривает он. — Ветер доносит её голос. Сяо чувствует всю её горечь и обиду под своими ступнями, но рассказывать об этом, кажется, будет лишним. — Богам требуется много времени, чтобы умереть, — говорит он, думая, что и эти слова были ошибкой. — Ты сражаешься с ними. Сяо замирает от его тона, не сразу понимая, что это было лишь удивление, и пытается расслабиться снова. Не получается. — Так что вы хотели? — снова спрашивает он, на этот раз с толикой отчаяния в голосе. — О, Сяо, — шепчет Чжунли. — Тебе настолько здесь неуютно? Что это за вопрос? Сяо пытается подобрать слова, но у него не выходит. — Я просто не понимаю, что вам нужно, — наконец говорит он. В таком виде он бесполезен для Чжунли, но он не может просто взять и позорно уйти. Он ничего не может, пока Чжунли не скажет ему это сделать. И он безумно хочет быть кем-то другим — не сильно важно, кем именно, — как те люди, которых Чжунли так любит за их изобретательность и яркость. — Ничего, — резко отвечает Чжунли. — Этого достаточно. Сяо бесконечно презирает себя. Чжунли обхватывает его одной рукой, собственнически, очень тепло. Сяо требуется вся выдержка, чтобы не прильнуть в ответ: он настолько голоден до прикосновений, что малейшая доброта к нему ощущается спасительной каплей воды в иссушенной пустыне. Он не может просить о чём-то большем. Не может. А потом Чжунли кладёт пальцы поверх метки на его боку, и что-то в нём наконец успокаивается, насыщается. Всё его отчаяние мгновенно уходит и оставляет его пустым, как прозрачный бокал, наполненный только лишь светом. — Раньше мы собирали лилии в полнолуние, — бормочет Чжунли, его дыхание оседает на волосах Сяо. — Она говорила, что в них есть что-то волшебное. У Чжунли под одеждой россыпи меток — больше, чем Сяо в состоянии сосчитать. Метки теперь уже мёртвых богов, и некоторые из них пали от руки самого Чжунли. Метки людей, метки зверей. У Сяо метка лишь одна, но ему достаточно и её. Он бы не хотел связывать свою душу с кем-то ещё. Но иногда ему кажется, что Чжунли совсем не против тяжести этой ноши. Луна медленно заходит, небо понемногу начинает светлеть. Сяо прислоняется к боку Чжунли.