Тема и комики

– Мне плевать, Лех, приезжаешь завтра и выступаешь, трубки, блять, вовремя брать надо, чтобы потом проблем не было! – Эл со всей накопившейся яростной злостью сжал в кулаке несчастный смартфон, уже до треска, до впившейся в ладонь боли, до ноющих висков, в которые словно болты вкручивали с каждым новым своим – и чужим – проебом. Сцепив зубы, он заставил себя разжать пальцы и выпустить из них телефон, упавший на колени, но удар кулаком по столу сдержать уже не вышло: гарнитура с мерзким грохотом полетела на пол, высасывая словно последние силы. Сердце бешено стучало где-то в глотке, ровно под кадыком, и сухие, дерущие горло сглатывания, казалось, только сильнее его с ритма сбивали, болезненно щемя под ребрами. Он устал. Отчаянный стон завибрировал в легких, но вырвался только надсадным, болезненным мычанием из-за плотно сжатых губ. У них горели все сроки, у них, блять, слегла половина комиков, а вторая половина проебывалась, то соглашаясь, то сливаясь, и, если честно, Эл просто по-человечески заебался. Все сыпалось из рук похлеще, чем в первые полгода открытия клуба, и еще никогда соблазн эти самые руки опустить не был так силен, как сейчас. Глупо. Было же гораздо более хуево, было так, что никто не верил, никто не знал, выгорит ли, или они просто въебут море сил и времени в ничто. Сейчас-то попроще стало. И сложнее одновременно. Зло потирая лицо до красноты, Эл вынудил себя успокоиться, затолкать истерику поглубже в задницу, и продолжить обзвоны. Если не он – то кто? Но и вечно в таком пиздеце существовать как-то не получалось. К ночи начало потряхивать. Натурально и почти страшно, прошивая дрожью пальцы каждый раз, когда Эл переставал их осознанно контролировать. Все зашло настолько далеко, что не менее заебанный и взмыленный Вова поставил точку в их обоюдном марафоне, захлопнув ноутбук. Подошел, обеспокоенно навернув пару кругов возле его кресла, и решил проблему чисто по-бухаровски: подзабил хуй. И в этот раз Эл был ему искренне благодарен, пока отпаивался чашкой горячего чая и наедался крайне поздним ужином, одновременно наблюдая за ленивой возней рядом с собой под гудящую тишину пустого офиса. В голове тоже гудело, потрескивало и звенело, как высоковольтные провода под напряжением – только волосы не дымились. У него, вообще, были свои методы стресс снимать. Дохуя методов, на самом деле, иначе бы уже давно отлетел кукушкой с их ебанной на разные лады работой и творчеством, но кое-какой способ оставаться на плаву с особенным напряжением стягивал сердце. Вова. Его Вова. Умеющий одной улыбкой сбить раздражение и злость на весь мир целиком, и особенно – в частности. Особенно когда сам косячил, и сам с повинной приходил, глядя своими искрящимися глазами, в которых каждый раз ни капли вины не проскальзывало. В заводских настройках такой эмоции не было. Вова – он же как кот. Мягкий, ласковый кот, свернувшийся в ногах и уложивший голову ему на колени. Теплый. Эл любил зарываться в пушистые отросшие волосы всей пятерней, слегка сжимая у корней и оттягивая до короткого сладкого вздоха, сорвавшегося с губ. Пальцы сами собой очерчивали чувствительные уши, скользили ниже, обхватывая горячую кожу на горле. – Иди сюда, – отрывисто бросил он как смазанную просьбу, почти-приказ, подернутый злостью от усталости и сухостью в горле, которую не удавалось проглотить. Залипающий до этого в телефон Вова немедленно перетек к нему в ноги, будто только этого и ждал, масляно заглядывая в глаза. Вова, в общем-то, тоже устал. И у него тоже были свои методы с этой усталостью справляться. Например, подлезть под пальцы своей макушкой, вынуждая его почесывать и выглаживать, сжимать загривок до приглушенного довольного стона, до выгнутой между лопаток спины; хотелось опуститься руками ниже, промять тугие жгуты мышц, и Вова плавился, подаваясь к прикосновениям, тыкался лицом в руки, издавая низкие урчащие звуки довольного и заласканного питомца. Теплые губы мазнули по центру ладони, оставляя после себя томительное жжение в груди. – Эл, – тихим, сжатым выдохом, стреляя хитрыми глазами сквозь ресницы, звал, запрокинув голову и вжавшись затылком в его живот. Едва слышно мурлыкал что-то себе под нос, пока он выводил тупыми ногтями красные полосы на длинной шее и перебирал волосы на макушке. Красивый. Эл до сих пор удивлялся, как настолько красивые люди по свету ходили и как красиво – ему – улыбались. Как красиво сползали в ноги, пока он работал за креслом, будто там и было самое удобное место, чтобы боднуть в руку и напроситься на ласку, на внимание, чтобы он обвел пальцами скулы и почесал под подбородком. Эл справедливо полагал, что у Вовы сложилось какое-то тайное соревнование со Стикером, но Вове хотя бы воду в ванной включать не надо было – сам справлялся. – Устал, – без вопросительной интонации протянул Вова, в один момент оказываясь уже не на полу, а на его коленях, приятным надежным весом опускаясь на бедра. Теплый язык щекотно прошел по щеке, наверняка неприятно обтесываясь о щетину, но вызывая при этом улыбку и короткий, усталый, искренний смех. Эл ощущал в груди прикосновения пушистого хвоста, свернувшегося прямо под сердцем, и бабочек, бьющихся где-то о ребра, и тоже щекотно, приятно, до смеха, до всполохов почти забытого юношеского задора. Вова прикусывал его пальцы, когда он хотел прикоснуться к мягким губам, сверкал глазами и белозубой улыбкой и тепло вздыхал куда-то в щеку сбившимся вмиг дыханием, стоило только запустить руку под футболку и с нажимом провести до поджавшемуся животу: сначала раскрытой твердой ладонью, проминая мышцы, а затем ногтями, полосуя нежную тонкую кожу на ребрах. И в ответ – дрожь, смех, сжатые, умирающие в горле вздохи, переливающиеся в стоны. Раздражение и усталость медленно, но верно перерождались во что-то бесконечно ленивое, спокойное; легчайшая дрожь проходила от головы к ногам и обратно, заставляя онемевшие мышцы вновь оживать, а боль подкрадываться к спине и шее. Завтра явно будет сложно встать с кровати, но – не сейчас. Сейчас к нему ластился перетекающий, как вода, Вова, солнечный, с веселой хитростью в глазах, такой, словно не пахал наравне с ним всю заполошную сложную неделю. – Хочешь поиграть? – тихо спросил Эл, прикладывая пальцы к подбородку и спускаясь невесомыми мазками к подставленной без лишней мысли шее с красивой загорелой кожей. От Вовы раздалось лишь согласное флиртующее мычание, отдающее вибрацией в гортань, словно низкое мурлыканье, которое он мог ощутить всей ладонью, когда легко сжимал горло под самой челюстью – пульсацией, то едва надавливая, то почти полностью отпуская в своеобразных поглаживаниях. Это даже не было попыткой перекрыть кислород, просто медленная, ленивая ласка с намеком на возможное продолжение. Эл быстро, довольно хмыкнул и похлопал его по бедру, чтобы тот спустился обратно: на колени, на упругий мягкий коврик, выбранный лично для него, как подарок. Не ошейник, конечно, но тоже жест: власти, внимания, заботы, чтобы Вова своими костями по полу не громыхал, а расслабился в устойчивой позиции с заведенными за спину руками. Он мог простоять так не один час, прекрасно знающий, как управлять своим телом – они проверяли; они вообще были тематической парой так долго и столько всего успели перепробовать, что впору было принимать поздравления с хрустальной свадьбой (и нет, Эл не гуглил это специально). – Говорить ты со мной сегодня не собираешься? – с понимающей усмешкой уточнил он только для приличия, чтобы тут же наткнуться на блестящий поплывший взгляд, настолько красноречивый, что все остальные вопросы немедленно застряли где-то в горле тугим комом; он проглотил их, замолчал, замирая всем телом на выдохе. И протянулся к сомкнутым губам, подставляясь под ленивые, демонстративные вылизывания: горячей влагой язык скользил между фалангами, обжигая остывающую кожу зудящим напряжением, удовольствием от встревоженных нервов – это настолько походило на возбуждение, что почти не отличить. Мышцы живота сводило в коротких спазмах предвкушения, а по спине табунами стекали мурашки. Эл подтащил свободной рукой миску с фруктами, отломил несколько виноградин от кисти и поднес к влажному раскрытому рту, позволяя Вове самому прихватить их зубами и забрать, оставив после себя лишь фантомное ощущение мягкости губ. Ел с его рук. Послушный, расслабленный, ленивый кот. Сладкий сок стекал вниз к кисти; широкие мазки языка обнимали его пальцы, облизывали, втягивали в жаркую глубину рта, нехотя выпуская, чтобы принять следующую ягоду, раскусывая ту с приятным хлопающим звуком. – Не кусайся, – он шикнул на него, засмеялся, абсолютно отпуская усталость, томительное напряжение, злость, позволяя всему отстоебавшему негативу раствориться в безусловно преданных игривых глазах и цепкой хватке зубов на пальце – Вова тянул его, не отпуская, морщил нос и перекатывал гулкое рычание в горле, заменяющее ему сейчас слова. Сердце в груди ломило своими ударами грудную клетку, заходясь от восторга. Эл прикрыл лицо, пряча абсолютно идиотскую неуместную улыбку. В о в а. – Прекращай, блять, кому говорю? – и обидный болезненный щелчок по носу, раз словами уже не доходило; а в ответ только обиженное ворчание, острые зубы на коленке, кусающие через ткань – Вова так быстро уплывал, настраиваясь на нужную волну, что мог поймать спейс с любой мелочи, если ее правильно преподнести. Откатывался до состояния, когда сознанием управляли рефлексы, первичные яркие потребности и желания, не подвергнутые никакой рефлексии – полная свобода от ответственности. Эл эту ответственность принимал, забирая понемногу каждым прикосновением, тихими направляющими словами, позволяя закольцевать мыслительный процесс на самых примитивных рельсах. Безопасность. Тепло. Ласка. Все то, что ему и так перепадало за одни красивые глазки и лучистую улыбку, от которой почти слепило, выжигаясь на сетчатке, как на фотопленке. Думал, за столько-то лет стоило бы уже привыкнуть, свыкнуться, перестать обращать внимание, но каждый раз внутренности туго стягивало в лавине чувств, где одно от другого не отличить, и губы невольно растягивались в ответ, даже если улыбаться совсем не хотелось. – Солнце, – практически неслышно выдохнул Эл, притягивая его к себе за плечи и неудобно сгибаясь, лишь бы прижаться лбом ко лбу, близко, интимно, интимнее поцелуя; дыхание смешивалось, прерывистое и сбившееся, становясь их общим. – Солнце мое, – и тепло большим пушистым клубком вспыхнуло в сердце, когда Вова сбился с настроя, смущенно, смешливо улыбнулся и протянул к нему руки, еще не уверенный, мог ли он. Эл обнял его, шепча мягкие слова благодарности на ухо.