Тема и комики

Разумеется, все пошло по пизде. Ну разумеется. Иначе и быть не могло. Как иначе, когда знакомство начиналось с болезненного удара сердцем по ребрам – такого сильного, что до трещин, до глухого сипения с подсвистом на вдохе; когда и страшно, и казалось, что дыхание сперлось, замерло, что один взгляд сумел стрелой легкое пробить, пуская кровь внутри – и оставалось только глупо хватать воздух ртом, как выброшенная сильными волнами на берег рыба. Романтики бы назвали это любовью с первого взгляда. Леша бы назвал это: «Вов, что за пацан только что конкурс выиграл?» На том и продолжилось. Обреченное с самого начала, но оттого только более манящее. Вечерний перископ, первый сезон Порараза: бесконечное наматывание кругов, вокруг да около, прощупывание почвы. Они так и не смогли стать хорошими друзьями, любая попытка сблизиться наталкивалась на нежные, будто еще слабые, едва проклюнувшиеся шипы какого-то трепетного комнатного растения, больше номинальные, чем правда защищающие. Но Леша уважал эти смешные попытки в дистанцию, останавливая себя через раз или два. По настроению. Гарик, сблизившийся с н и м больше всех в клубе, говорил иногда что-то вроде: «Давай полегче, Лех, ладно?» – когда собственное пьяное сознание уплывало, а в носу свербило и стоял постоянный зуд обожженной слизистой; и руки не слушались, сжимали, тянули, фиксировали все это невыносимо тонкое, бледное, звонкое. Его правда стоило порой останавливать, чтобы все не зашло слишком далеко. Ведь. Б л я т ь. – Не понимаю, почему это вообще настолько важно, – высокий голос звоном отдавался в ушах, двоился, троился, смешиваясь с фоновым гулом, отдавался эхом по черепной коробке. Леша лениво потягивал пиво и внимательно слушал это эхо, позволяя звукам течь сквозь него. – Мы вот с моей девушкой вообще не практикуем, – в приглушенном свете клуба голубые глаза мерцали новогодними огоньками; хотелось посадить его в банку и унести домой, как светлячка, поставить на полку, маленького и беспомощного, сбивающего свои крылышки о толстое стекло. Присвоить себе. Леша зло мотнул головой, сфокусировался, сконцентрировался и нырнул в беседу, до этого слыша лишь ее обрывки: – Так погоди, блять, Сань, естественно два низа в отношениях темачить не будут, это ж тебе не лесбийское порно, – смех бурлением вырвался изо рта, искривляя его в улыбке. Кто-то подхватил и смех, и аналогию, разгоняя дальше, что-то в старом-добром духе двусторонних дилдо. Он засмеялся пуще прежнего, видя и смущение, и неловкость и то, как некомфортно тому было под пристальным вниманием и насмешками. Добрыми насмешками. Безобидными. Злыми до осатанения в своей дружелюбности. Что вообще такой трепетный нижний забыл в их ублюдской верхней компашке? Взгляд невольно скосился на ухахатывающегося Бухарова и пришлось себя поправить: В их п р о с т о ублюдской компашке. – Кто бы говорил вообще, ты с Ксюшей тоже одного модуса, – в тонкой птичьей шее поперек горла встал кашель, разбивающий обычно стройную, всю такую взвешенную и осознанную речь; Лешу всегда пробивало на смешок от того, каким тот хорошим старался себя выставить: «...хвалите меня, похвалите меня, похвали...», – бегущей неоновой строкой над головой, которую как будто только он и видел. Как тут поверишь в настолько гнилой пиздежь, будто: «У меня нет таких потребностей, у нас с Майей здоровые отношения»? Хуевые, сука, отношения, если от одного властного рявка колени подкашивались и голос перехватывало, Сань. Хоть бы себе пиздеть перестал, но куда там в жалкие чуть за двадцать. – А ну-ка стрелки мне тут не переводи, – веселым, но жестким тоном осадил его Леша, и по узким плечам вдруг прошла невидимая дрожь, которую он почувствовал чем-то глубинным, внутренним, отголосками, мгновенно срезонировав, гулко, в один тон со злобным голодом внутри этого маленького хрупкого тела. Яркие голубые глаза снова полыхнули в полутьме и уперлись взглядом в пол, старательно высматривая что-то возле кроссовок. Леша медленно облизал пересохшие губы. – Да ладно, Лех, интересно же, – внимательно-наблюдательный, Коля Андреев очень вовремя вернул себя в беседу, – Я вот всего парочку людей знаю, которые тоже от этого отказались. Но они такие, знаешь, преисполненные в своем сознании, и все равно вынуждены сублимировать незакрытые потребности: в работу там, творчество. Нельзя просто отрубить себе огромную часть жизни и не получить за это какой-то моральный откат, разве нет? Пьяным Колю всегда тянуло на пространные размышления, просто обычно все его философские излияния задевали разве что по касательной, если вдруг оказывалось сесть поблизости с Ковалем, но прямо сейчас все мыслеизлияния сконцентрировались на Саньке. Которому только дай повод свои взгляды на жизнь обсудить, намешанные из разного рода толерантности и розовых бабочек. И Леша – меж двух огней, которому в уши с обеих сторон теперь ссали. – Так я и сублимирую в творчество, – словно не совсем понял что к чему Саша, придвинувшись ближе, коленом цепляя его колено; и это чувство щекотными мурашками добралось до спины, замирая там и стягивая кожу до зуда. От него пахло блядскими женскими духами, и тот сколько угодно мог называть их унисекс, но запах сладкой свежестью оседал в горле, проникая даже через похеренную сегодня слизистую. Ладонь весомой тяжестью опустилась на тощее мальчишеское бедро, чувствительно прожимая шов на внутренней стороне: Саша коротко вздрогнул, оглянулся маленьким загнанным зверьком и вцепился своей лапкой поверх, не отталкивая. Лишь сжимая и стараясь не подавать вида. – Или просто всячески избегаешь этой темы, как огня, потому что боишься, что если достаточно в нее углубишься, то все твои представления и убеждения пойдут крахом, – Леша слушал его с неожиданным даже для себя интересом, пока доставал из пачки сразу три сигареты, не скупясь. Коля с благодарностью кивнул и тут же закурил. Саша скептически фыркнул. – Он прав, – вставил Леша свои пять копеек, чиркая зажигалкой левой рукой, чем заслужил от Андреева понимающий смешок. Правая все еще покоилась на напряженном горячем бедре. – Ты хоть пробовал когда-то с нормальным верхним сессию провести? – Это из разряда: «откуда ты знаешь, что не гей, если не сосал член»? Спасибо, Лех, что делишься своим опытом, конечно, но я воздержусь. – Это из разряда: «я сделаю тебе больно и тебе охуеть как понравится», – он засмеялся одними глазами, глубоко, до самого дна хрипящих в агонии легких, затягиваясь; от одного ощущения подрагивающих мышц под сильным, почти дискомфортным давлением, ребра изламывало, тянуло, до хруста, до осколков, бьющих в солнечное сплетение колючим жаром. Дым плотной завесой затянул вытянувшееся, почти испуганное лицо Саши, красиво вплетаясь в его волосы и оседая на коже. Он бы слизал эту терпкую горечь вместе с солью слез с его век. К черту. Да пошло оно все. – Протяни руку, – внезапно приказал он стальным голосом, не позволяя отвести от себя взгляд. Напротив заинтересованно подобрался Андреев, стало тихо. Время на несколько долгих секунд залипло, медленно продираясь в топком липком меду. Шум голосов вокруг становился все тише и тише, пока не превратился в невнятные одиночные выкрики. Саша загнанно, как-то сорванно выдохнул, крепко сцепляя собственные пальцы в замок и так яростно пытаясь н е выполнить приказ, что его становилось почти жаль. Но только почти. – Саш. Руку. Сейчас же, – и не успел он закончить фразу, как бледная ладонь взметнулась птицей и врезалась ему в грудь со всей возможной злостью и недовольством. Обида горела в каждом движении век, в резком изломе длинных ресниц, и весь Санечка – словно вовсе и не хотел ему свою руку отдавать, словно, выполнив приказ, не выдохнул наконец пораженно, расслабленно, позволяя обхватить себя за запястье и вывернуть его так, как этого Леша хотел. – Что ты?.. – хрипло сорвалось с вмиг побледневших губ, теряясь в шуме новой затяжки. – Смотри на меня, – он прихватил его за нежный острый подбородок, фиксируя, замыкая только на себе, показывая, как держать голову, чтобы он остался доволен им. Длинные густые тени от ресниц падали на подставленные скулы темными глубокими порезами — и не стирались теплыми поглаживаниями. Леше было нужно, чтобы он расслабился. Привык к ощущению сдерживания, контроля, чтобы не дергался от невесомых прикосновений к лицу, не боялся резкого сигаретного дыма, обнимающего своим дыханием и выедающего глаза до трогательных вставших пеленой слез. – Умница, умница, Саш. Смотри, помнишь? – и сам не отводил глаз, когда отнимал от губ уже совершенно истлевший окурок с ярким красным свечением на конце. Рядом, практически под ухом, раздался неповторимый восторженно-удивленный писк Малого, успевшего быстрее остальных понять, к чему он так долго вел. Горящая сигарета резко вжалась в беззащитно подставленную тончайшую кожу на бледно-голубом центре ладони: с едва слышным треском и шипением, которые Леша воспринимал даже не слухом, а чувствовал вибрацию пальцами, чувствовал, как неожиданная острая боль прошивала нервные окончания, приводя их в состояние истерического шока. А затем все растворилось в искреннем мяучащем вскрике боли, ударившим сладким трепетом прямо в сердце. – Блять, – кажется, это был Эл, явно недовольный и злющий, как тысяча чертей. Несмотря на то, что Саня был далеко не самым молодым комиком в клубе, но он был самым молодым н и ж н и м в клубе, и сколько бы Эл не строил из себя похуй, все, в целом, понимали, – любой свободный низ, вошедший в их компанию, невольно переходил под его опеку. Его территория, его клуб, его нижние – максимально патриархальное инстинктивное дерьмо, которое никто из них не мог перебороть на самом деле, как бы ни старался. И Леша поступил не слишком дальновидно, когда полез темачить объебанным. – Саш? – тот взглянул на него сквозь дрожащую пелену слез своими поплывшими, затопившими радужку зрачками, и лишь судорожно втянул воздух, когда окончательно потухшая сигарета отнялась от его кожи с новой, едва ли не большей вспышкой боли. Умница. Какой там, к черту, отказ от практик, когда Санька от крохотного ожога швырнуло так близко к спейсу, что надави чуть сильнее – и провалится под тонкий лед, захлебнется под толщей воды, не вывезет. Каким же он был ублюдком. Прав был Эл, не подпуская его слишком близко к Сане. Потому что видя все это шаткое состояние, этот балансирующий танец на лезвии ножа, он не подхватил его, а толкнул за край, проходясь жаром языка по свежей ране с вяжущим вкусом дешевого табака и железа. Тонкий разлет бровей изломился в сладкой муке, Саша вцепился в него, закрывая ладонью нижнюю часть лица, губы, нос, пока на дрожащих ресницах собирались капли. По спине деликатно постучали, передавая бутылочку с антисептиком. – Пиздец, – резюмировал Санечка своим разбитым вдребезги голосом, пока ему осторожно обрабатывали темнеющий след от сигареты. Леша был склонен с ним согласиться. И поцеловать куда-то в вихрь темных волос, позволяя опереться на себя, пока все хрупкое тело прошивало остаточным адреналином – разрядами тока, болезненного и сильного. Он прикурил оставшуюся, третью, сигарету и вложил ее в приоткрытые губы. Маленький его. С а н е ч к а.