Клетка

      В чем, собственно, заключается суть клетки? Говорят, ограничить, лишить свободы. Заставить чувствовать себя жалким, прижатым со всех сторон. Говорят, отгородить от остального мира — обычного, размеренного мира. А может, напротив, от слишком странного, чтобы в нем жить. Вдруг он может заразить своей странностью или нормальностью, так что обратно не переделаться. Придется жить так, как живет мир — и кем же придется жить? Никем.       Придется втянуться в размеренный ритм жизни мира, размеренного в своей странности или нормальности. А так, в клетке, живется неплохо. Не приходится жить миром, не приходится ничем заражаться. Глядишь, и собой остаться можно. Прекрасно! Прелестно! Это ли не самое важное — быть собой?       А там, в мире, все на один манер, одинаково странные или нормальные. Как ни старайся, все же приобщишься к этой манере — и вот этот шаг, шаг в бесконечную пустоту, а чем глубже уходишь в пустоту — тем больше становишься миром. Слоняешься там и сям, словно неприкаянный, наталкиваешься в пустоте на людей. Их не увидеть — они стали пустотой. Может, уже родились ей, а может, тоже вышли из клеток, сделали шаг. Вот и втянулись.       Хотя может ли говорить об этом тот, кто в мире-то не бывал? Всякое надумать можно, да и увериться следом. Глубже в угол клетки забьешься и вылезать не захочешь. Зато спокойствие, знание, что ты — это только ты, а не загадочный мир, гордость за то, что пустотой не родился. Только вновь ощутишь это спокойствие, эту гордость, как сразу из угла выползешь, осмотришься и поймешь, как же хороша клетка. Как она надежна. Как она просторна ввысь и вширь. Так просторна, что не видно ни стен, ни потолка — только пол и тот угол, в котором до этого прятался.       От воодушевления начнешь бродить по клетке, точно хозяин, и впрямь себя хозяином почувствуешь. Один в клетке, один с собой, в какой-то мере от клетки неотделим. Вправду хозяин. Вот и ходишь, осматриваешься, дышишь свободой, не видишь границ и даже тот жалкий угол, в котором прятался.       О клетке можно говорить вечно, если в ней родился. Все счастья, радости, достижения, печали, страхи… Но печали и страхи только от догадок, что в мире творится, в каком кошмаре там живут люди. Клетка не пустит в сердце гадости, все за пределами оставит. Конечно, пределов у нее нет — но не в этом ли ее прелесть?       Когда становится скучно, в клетке найдешь чем заняться. Пойдешь стены искать, а по пути и потанцуешь, и поскребешь ногтями пол, и пробить его попытаешься — а не получится. Еще больше тогда возгордишься и воодушевишься, что ты хозяин этой великой клетки. Великой Клетки, защитницы сердца от кровожадного Мира, полного пустоты.       Дойдешь до другого угла, весь уставший, но довольный, убедившись в просторе Клетки. Присядешь передохнуть, колени к груди прижмешь, и вдруг вспомнится, как уже так сидел. Обернешься — и увидишь следы от ногтей. Взглянешь на ногти — и увидишь кровь. Кровь на полу, кровь на стенах… Все от рук, все от искалеченных пальцев — лучшее доказательство безграничности Клетки.       Однако руки кровоточат, а гордость боли не унимает. Злиться начинаешь. Глубже в угол забиваешься… И тут отползаешь. У Клетки есть углы, есть исцарапанные стены — есть граница. Откуда это противоречие? Выходит, не так здесь просторно, как считалось? Свобода не так бесконечна?       Коснешься стены и представишь, как за ней грохочет, скрежещет, бурлит, рокочет пустота. Вот он — Мир. За стеной. Так близок! Вот она — граница свободы. Так тонка! Кажется, одним ударом проломить можно. Значит, Клетка не так велика?       Понемногу заползает в сердце желание уйти от стены. Чем дальше от углов, тем дальше от зла, от бурлящего и рокочущего мира. Удаляешься от стен. Повсюду на полу следы от ногтей. Повсюду засохшие капельки крови. Возникают прямо перед глазами исцарапанные стены, до того казавшиеся бесконечно далекими. На них тоже кровь. Вот они давят, вот они стесняют движение, дыхание…       Вот он, этот шаг. Множество шагов, быстрых шагов, беспорядочных, уносящих вдаль — в Мир. В рокочущий Мир, бурлящий своей странностью или нормальностью. Не все ли равно? Здесь не видно крови, не видно стен, углов, пола, царапин, тоже спокойно, в общем-то, ничего не стесняет, в отличие от давящей Клетки — кровожадной Клетки. Она далеко позади.       Без оглядки уносишься прочь. Спотыкаешься, разбиваешь лоб, нос, руки, колени. Дыхание рвется из груди отчаянно, ребра вот-вот треснут. Все же выдыхаешься, падаешь, закрываешь глаза, вспомнив, как боялся этого Мира, каким его представлял… Вспоминаешь — и слух улавливает рокот. Бурление. Шум. Скрежет. Гомон. Душераздирающий визг. Грохот.       Сильнее сжимаешь веки. Грохот не умаляется, громче становится. Приближается. Бьет по ушам. Животный, первобытный страх пробирает до самых костей, кровь стынет в жилах, однако в сердце зажигается искра. Разгорается она, жжет изнутри — искра любопытства.       Широко открываешь веки.       Где?       Что гремит?       Тут ничего нет?       Тут ничего нет!