Клетка

      Ничего не понять. Как можно что-либо понимать, если этого что-либо нет? Если это сплошная, беспроглядная, беспредельная пустота, которую ни пощупать, ни понюхать, ни увидеть… Однако нет, она вполне зрима. Отсутствие чего-либо так же заметно, как и присутствие. Сейчас же отсутствует все, даже пол под ногами. Такое странное чувство — стоять твердо, чувствовать опору там, где ее в помине быть не должно.       Протираешь глаза. Черная пустота — Пустота — рассеивается, уступая место светлой Пустоте. Словно чем спокойнее на душе становится, тем меньше страшного мрака вокруг, тише чудовищный грохот и скрежет. В один миг вовсе кажется, что вместо глаз ввинтили лампочки накаливания — так тебе светло и жарко.       В облегчении и любопытстве начинаешь оглядываться и замираешь, как током пришибленный. Граненым пятном вдалеке чернеет Клетка — кровожадная Клетка, и на стенах ее нет ни намека на дверь. Ровная, гладкая, без шероховатостей поверхность. Должно быть, жители Мира — Пустоты — и не догадывались, что внутри мог кто-то находиться. Всего-то миниатюрная черная коробочка.       Но так ли она мала? Подходишь ближе. Сначала с опаской, подозрением, затем стремительно, а последними шагами словно бы продавливаешь пустоту — так в тебе бурлит презрение. Возможно, и в Клетке оно бурлило, но было сдавлено ее стенами, исцарапанными и окровавленными белыми стенами.       Проводишь по Клетке ладонью — та свободно скользит по черной глади. Осматриваешь Клетку со всех четырех сторон. Потом еще раз. Потом еще раз, переходя на бег. Вскидываешь руки вверх, точно марафонец.       Вот они — грани, что тебя сдавливали!       Вот они — грани, что в высоту ниже тебя!       Вот они!       Порываешься залезть наверх, но сразу соскальзываешь. Отмахиваешься. Так отвратительно смотреть на прутья, которые сковывали твои движения, твое дыхание, твои мысли. Прутья, которые пронизывали тебя от затылка до пяток. Возможно, они на время заменили тебе жилы, и кровь текла по холодным железным трубам, и их прохладу ты принимал за свободу.       Злишься. Пинаешь что есть мочи Клетку, но нога скользит по ее поверхности, и ты падаешь. Опрокидываешься на спину, но головой не бьешься — опоры нет — и летишь, летишь, летишь. Мчишься, стремительно набирая скорость, и вертишься похлеще самых мощных турбин. Те, кто внизу, наверняка смотрят вверх и оттопыренным пальцем тыкают на тебя. Гляди, комета! Гляди, горит!       А ты правду горишь, как комета. Однако только пытаешься распрямиться, встать, принять позу, в отчаянии затормозить движение — как твердо встаешь.       Точно и не горел. Задираешь голову — там чернеет точкой Клетка, кровожадная Клетка с ее окровавленными стенами. Опускаешь взгляд — там сереет земля.       Пустота словно бы посинела, стала совсем голубой. От прежней белой Пустоты остались какие-то пушистые пятна — так и норовишь до них докоснуться, но больно они далеко. Откуда голубизна? Откуда она? Что это за неведомый твоему глазу оттенок?       Уже неважно, откуда внизу серая земля. Откуда голубизна? Откуда ты знаешь, что это называется голубизной? Почему в твоей горячей голове блещет слово «небо»? Откуда ты это знаешь? Отвечай! Отвечай себе. Не оставил же ты себя в Клетке, верно?       Внизу что-то шумит. Только оглядываешься, чтоб проверить, как там и сям возникают разноцветные пятна, разбрызганные по всей земле. Чем дольше и дальше смотришь, тем сильней начинает пульсировать в висках. Из горла вырываются крики, режущие слух — зеленый! Зеленый! Коричневый! Красный! Желтый! Небоскреб!       Сам по себе снижаешь высоту. Вправду небоскреб. Серый, высоченный, устремленный к белой Пустоте — облакам? — небоскреб. Задеваешь носками пальцев его стеклянные стены. Через окна видны мечущиеся люди в костюмах, с бумагами или кружками кофе в руках. Уже не спрашиваешь себя, откуда знаешь эти слова. У одного окна зависаешь, прилипая ладонью к стеклу. Там, в кабинете, мужчина в пиджаке протягивает пухлый конверт мужчине без пиджака. Они жмут руки. Улыбаются.       Ты скользишь ниже и вскоре голыми стопами касаешься асфальта. Щекотно. Больно — осколок впился в кожу. Окурок обжег пятку. Сжимаешь до скрипа челюсти, но остаешься непоколебим и устремляешься вместе с нахлынувшими из небоскреба людьми по улице. Не заглядываешь им в лица. Стараешься. никого не задавить и не быть задавленным.       На людях глаженые брюки, рубашки, пиджаки. На ком-то жилет, на ком-то пальто. Кто-то в туфлях, кто-то в сапогах, кто-то идет так торопливо, что и не разглядеть, какая у него обувь. На тебе — ничего, точно сам в Пустоте родился. Дитя Пустоты!       Однако ни тебя, ни окружающих это не заботит. Все тупятся к тротуару, к осколкам бутылок, окуркам и упавшим фантикам, не замечая твоей наготы. И сам ты так тупишься. Никого не обгоняешь, на пятки не наступаешь. Придерживаешься размеренному шагу потока.       Пальцы твои что-то сжимают — ручку портфеля. Мягкие носки греют ноги. Каблуки туфель мерно стучат по асфальту. Запястья стягивают манжеты рубашки, шею — воротник. Ты не оглядываешься, продолжаешь сверлить пустым взглядом тротуар, стучишь каблуками, поправляешь воротник, откашливаешься, проверяешь время на наручных часах, и так ты привыкаешь к шуму, грохоту, скрежету, гомону города, что закрываешь глаза и медленно, не спеша погружаешься в сон, начинаешь мирно похрапывать, склонив голову, но все еще идешь.       Когда открываешь глаза, ты снова нагой. Лбом буравишь окно другого небоскреба — в кабинете девушка расстегивает пуговицы блузки. Скользишь вверх. Выше. Скорее. Дальше от грохота и бурления, которые что-то тебе напомнили. Должно быть, то, что бросало тебя в холодный пот, заставляло дрожать, забившись в угол, рыдать, царапать ногтями стены и верещать, ненавидя свой сорвавшийся голос.       В последний раз дотрагиваешься носками до небоскреба — и взмываешь в голубое небо. Несешься к белой Пустоте на полных порах, точно ракета, оставляя за собой горящий след. Те, кто внизу, наверняка смотрят вверх и оттопыренным пальцем тыкают на тебя. Гляди, ракета! Гляди, горит!       От тебя исходит дым. Ты почти у цели — облака близко, белая Пустота вновь готова тебя принять, а еще выше, кажется, чернеет точкой ненавистная Клетка, в которую отчего-то тянет. Тянет быть закованным, пронзенным холодными прутьями, сдавленным, царапать стены, разбрызгивая кровь, истошно верещать и биться в конвульсиях от восторга, облегчения и счастья, что шум наконец стих, что его больше нет, он исчез! Клетка вновь бела, Пустота вновь черна, а ты, как всегда, сам себе хозяин. Хозяин безграничной Клетки — великой Клетки.       Однако ты зависаешь на мгновения, огонь остывает. Ты бросаешь последний взгляд на город — кровожадный, заражающий Город.       Что ты в нем значишь, если вообще что-то значишь?       Кто вообще там что-то значит?       Столь бесполезны.       Не то что в Клетке, правда?       Правда?