За гранью

      Этот день не стал особенным; одно из явлений, кажущихся другим невозможным, я испытал на собственной шкуре. Облезшей, исцарапанной, с глубокими ранами. Физическая боль – потеха, от какой больше не исходило удовольствие. Медленно, совсем неверно и даже неуверенно во мне родилась идея. Стоя уже на краю, я не вполне осознавал, на что собирался пойти. Воображение стало воссоздавать смутные картинки: игла безостановочно впивается в кожу, раны жжет, тянет; болезненные вопли; дрожащие ноги, руки – все то, что так хотелось ощутить.       Мне по-прежнему тяжело думать об этом. Невозможность стереть память страшит, терзает и заставляет его пробуждаться. Неужто что-то во мне замкнуло? Вдруг все, что наболело – выдумка?       А ведь раньше фантазия действительно не подводила: то ли по привычке, то ли специально я старался изо всех сил нанести себе ущерб. Тело ныло от желания, дух перехватывало, точно у одержимого. Его слова были невнятны и несуразны. Вина тлела и прожигала дыру во мне – только во мне. Чужой проступок отдавался мучением, но не виновнику. В последнее время я даже хотел отречься от мыслей, в частности от собственного мнения. Череда перемен уносила из крайности в крайность, сквозь мгновенные дневные промежутки, и неожиданно – темнота. Ночь. И снова он – тот, кого вовсе не должно было существовать.       Тогда на небо уже надвигался закат. Алое и испачканное, оно горело как искра перед очередной вечностью. Дороги опустошились: пыль блестела и летала на ярких лучах, моргающие фонари зажигались, появлялся свет в маленьких ульях. Хорошо помнится белая прерывистая полоса. Правда, вскоре она исчезла – я свернул налево и стоял неведомо сколько, что и позабыл, который час. Сомнения породили тревогу. Ведь не может же благоразумный человек упустить шанс, наделенный хоть какой-то возможностью счастья! Рука в кармане, порозовевшая от холода, нащупала телефон. Именно в этот миг всплыл вопрос, волновавший до сей поры: идти или нет?       Деньги – то, что считается высшей материальной ценностью, особо не волновали. От души давно отлегло чувство укоризненной жалости и потери за потраченную сумму. Я ощущал в себе великую перемену: переживание сделалось менее тягостно, а то уныние, в которое был погружен, возрастало. Смешно называть это войной между сердцем и разумом – какой же во мне разум? И какое сердце? Сердце требовало телесных мучений, а разум подло отрицал все желание. Они-то и есть два союзника, с легкостью обкрутившие меня вокруг пальца.       Несмело приходилось решиться, и я сделал глубокий, «оздоровительный» вдох. С опаской взгляд бежал по сторонам: никого ли нет? В большой светлой комнате тоже никого не оказалось. Пустота эта едва ли не выводила из себя, провожала будоражащий разряд по спине. Я малость осмотрелся: почти пустые белые стены, как в лечебнице, тусклые светильники, черная дверь, которая вскоре отворилась, и ко мне вышла девушка с бледным лицом, но отменно живыми чертами. Вспоминается: высокого роста, с зачесанными назад, приглаженными волосами. Сдержанность в ней обличали черное платьице, туфли на низком каблуке, два сияющих камня в ушах и приметная особенность – быстрые, бегающие глаза.       – Проходите, – проговорила она так быстро, что не сразу удалось понять.       При первом же шаге хотелось зажмуриться что есть мочи и перенестись в прошлое. Верилось, что те особо болезненные воспоминания сметут острые ощущения, что механический процесс лишит досады и страха. Кушетка, стоявшая посреди камерной комнаты, так и вторила – ад! Одна мысль о том, что шрамы и ранения на груди увидит еще кто-то, делала со мной невообразимое: на последнем, решающем моменте я рвался обратно, но татуировщица, будто почувствовав импульсы тревоги, тихо сказала:       – Сейчас приступим.       Делать нечего. Я расстегнул кофту, стянул футболку, и, полуобнаженный, лег на кушетку. Холодный неприветливый свет резал глаза. Мысли унеслись куда-то в будущее, и было совсем не понятно, когда оно наступит: вот кошмары больше не мучают, он, чьего имени и вовсе мне неизвестно, не существует, все счастливы и живы – и чего стоило мне счастье? Снова раздался голос.       Рисунок медленно оживал вместе с воспоминаниями, от которых веяло жгучей болью. Сознание путешествовало из прошлого в настоящее как гонимая пташка, не находящая себе места. Нестерпимым представилось ожидание. Каким окажется оберег? Тем, что я и представлял себе?       Мечты мои разрушились в пух и прах снова. Глаза не слезились, тело не пробирало мурашками, а иглы будто и вовсе не было. Страх остановил застывший взгляд на лампе: кажется, еще немного, и я провалился бы в сон. Звук механизма шумел в голове – машина, бьющая по вискам. Время не оказалось скоротечным. Процесс тек безудержно, пока девушка наконец не наложила пленку. Это и тут сразу стало непонятным: тело онемело, стало ватным, ненастоящим… нужно ли ожидать? Невыспавшийся и уставший, я мельком взглянул в зеркало: черное пятно исчезло так же быстро, как и появилось.       «Разве этого я хотел?» – первое, о чем я подумал. Поступок опрометчивый, как ни крути, да и сможет ли кто-нибудь понять меня? Ни мук, пробивающих насквозь, ни полного удовлетворения, ни уверенности, что существо не заговорит во мне. Крайность не пересечь – смерть не достичь. С каждой попыткой она отдалялась, и поначалу было совсем не ясно, почему.       Когда его голос вновь заговорил, я тут же понял и решился: «Нет, нужно обхитрить, нужно избегнуть, нужно… нужно… но как? Он – это я. Не дурак же, чтобы отрицать?».       Протест ему не понравился. Дальнейшие события поволокли меня через чреду трагических видений.