За гранью

      Утром уже было не до сна. Кошмары, меня терзающие, не явились лишь потому, что я не смыкал глаз. Вспоминается: беспрерывно глядел на пустые бежевые обои; рядом висело зеркало. Занавешенное синим покрывалом, оно так и манило подняться со скрипящей кровати, прикоснуться оледеневшей ладонью, и стянуть… нельзя. Напротив того, трудно описать мое удивление. Мысль о скором отъезде сливалась с мыслями о свободе, удовольствиях разгульной жизни. И не верилось, что это действительно происходит, что ничего не стоит на пути, что ночью поджидает меня другое будущее! Я воображал себя как самостоятельное существо, что, по моему мнению, есть высшее человеческое благополучие.       Никогда не тянуло меня менять намерения и откладывать их исполнение: на раз-два сумки были набиты. Расставание с родным краем не отпечаталось тоской на сердце, напротив — счастьем. Жизнь не могла продолжаться в капкане, в отдалении ото всех. Мучило любопытство: оправдаются ли мои ожидания? Я бежал как мог, но все равно спотыкался. Не оставалось сил даже идти. Горизонт тянулся густым туманом: вдруг его и вовсе нет? Фантазия выстраивала меня, уже другого, свободного от трагического пророчества. Сон не шел и из-за страшных картин: не хочется и говорить об этом, но всякое, что я видел, не стиралось в памяти, не теряло деталей и красок, а сбывалось. Ситуация никогда не оставалась в моих руках. Такой уж парадокс: примешь что-то за реальность — обманешь себя, покажется слишком невозможным — исполняется в действительности.       На удачный расклад нельзя надеяться. Итак, все блестящие выдумки рушились! Не видя сна, я осознавал: не может все пройти так хорошо, как хотелось бы. Возможно, город, о котором думалось с таким восторгом, окажется несчастьем и того хуже. Но с судьбой не поспорить! С какой поры утвердилась моя вера в нее? Кажется, я настолько обезумел, что и не помню, когда впервые предстал он.       Родители не одобрили внезапное решение. Оно и понятно. Сын, молчавший в тряпочку, сдерживающий за зубами слова, вдруг что-то заявляет. Ни слез, ни сожалений, а обычное: «И нужен ты там кому-нибудь? Там, на западе, все другое. Да и бог с тобой… потом будешь жалеть, это я тебе как мать говорю. Работать где, а? Да там кого только нет, куда ж тебе? Вот, оставался бы здесь, и то полезен бы был. Как говорят: где родился, там и пригодился». Отец оставался при своем. Он молчал и так и не взглянул на меня. Заскучал, надоело заслушиваться наставлениями. Родительский дом я покинул легко, точно с конечностей стянули цепи: теперь и душа была спокойна. Грязный переулок проводил до старой квартиры. За часы, проведенные среди двух моих мучителей, не явился третий — самый яростный, тот, что требовал несуразицу.       Тут-то я опять замечтался.       Обиженный дух, оказывается, летел за мной по пятам. Уж не знаю, придумал ли? Как ни крути, и как ни пытайся избегать, он учует по запаху, по следу, примкнет к плоти, разъест ее. До ужаса потрясла эта мысль — он был рядом! И никто не смел и представить — ни родители, ни случайные прохожие, ни татуировщица — что нечто питается моей жизненной силой. И правда, голова стала тяжелее, хотелось есть. Хоть локти грызи, а ноги больше не держали.       Беспутный день свелся вот в такую новость. Дима, старый мой знакомый, впрочем, славный и толковый парень… но думал так я до поры до времени. Те события, что кидали нас из беды в беду, как корабль среди бушующих волн, пошатнули твердое мнение наше друг о друге. Зачем одеяло на себя тянуть? Скажу так: я признавал поражение, принимал вину, и никак не думал, что во всех проделках он провокатор. Скорее уж на моей совести лежали части возникающие капризы. Долги, ссора из-за них, прекращение общения, игнорирование, а потом вдруг снова мир, снова дружба. Иссякало терпение так же скоро, как и спокойствие. Среди тишины, какая погружала все глубже в сон, прозвучало оповещение. Не чувствуя себя, я догадался, что сообщение от него — интуиция не подвела.       «Можешь сейчас мне на карту перевести? Очень нуждаюсь».       Следом последовали эти слова:       «Слушай, я тебя встретить на вокзале не смогу. Да и проводить, понимаешь? Ты уже долг задержал, и я бы еще подождал, но мне срочно надо к родителям. На билет как раз не хватает той суммы, что ты мне задолжал. Жду, не подведи меня».       Размышления были малость приятны. Деньги, что я обязан ему вернуть, были, но оправдает ли меня то, что я в край забылся? Половица скрипнула, стопы тут же оледенели. Ходьба из стороны в сторону, сложив руки за спиной, совсем не лишала паники. Если он единственный, кто пообещал встретить меня и еще и проводить до своего дома, как мне быть? Кому захочется бродить по незнакомым улицам как потерянный? Мной двигало возмущение: в тот момент было совсем не важно, что вынудило Диму внезапно сменить планы. Пальцы мои, дрожащие и холодные, застучали по экрану. Набранное сообщение показалось слишком сухим, и, надеясь на ответ, я нажал на звонок.       Гудки тянулись, нагоняя тревогу. Протяжные, предвещающие молчание. Вдруг они прекратились, послышалось его короткое «да?». Не совру себе — тогда меня покинул дар речи. Как объясниться без крика и ругани? Как расспросить, да и будет ли он разговаривать со мной? Если что-то скажу необдуманное, придет конец!       — Т-ты уезжаешь? — прервал я посторонний шум, глубоко дыша.       — Придется. Так что? Есть у тебя деньги? — произнес Дима с пренебрежением. — Я говорю, мне срочно они нужны. Прям хоть из шкуры лезь достать мне их.       — Знаешь ли, дела не дела, но договор есть договор. Кто меня встретит? Я город ни черта не знаю! Билет у меня на руках, и тут еще…       — Не кричи, — слова его мигом подействовали на меня, — и впрямь я так взял и уехал! Помнишь Карину? Вот она и проведет тебя, куда надо. Номер ее напишу.       — Карину? — осторожно, никаких Карин не припоминая, — а это?..       — Сестра моя. Ты чего, правда не помнишь? — короткий смешок, — я с ней вместе приезжал, мы еще на хате Ромкиной тусовались. Ты, видно, перепил сильно. Обещание не сдержал. А я, как видишь, тебе пообещал, что-то не так пошло, но все еще в силе. Так что все пучком будет, тут мне волноваться надо.       — А что случилось? Расскажешь хоть?       В трубке прозвучал вздох. Вопрос немаловажный, но все же не по себе мне стало — не лично ли это? С другой стороны, есть же право у меня поинтересоваться? Годы летели как сумасшедшие, а Дима оставался неизменен: та же сдержанность, тот же холодный, трезвый тон. Положение наше несколько раз переменялось — это и стало поводом посмотреть друг на друга под разными углами. Поначалу разговор обретал веселый характер: смех, укоризненные шутки, частые посиделки у упомянутого Ромы. Постепенно складывалось мнение, что Дима совсем не глуп, пусть и остер. От чистого сердца признаюсь самому себе, что то время бесценно. Но вместо насмешливого голоса мне ответил угрюмый, неприветливый:       — У отца инсульт случился. Не хватало еще, мне брат звонил. Извини, не хочу говорить об этом. Вот, сейчас, — он вдруг закопошился, — номер напишу, да и поезжай смело. Я бы не оставил тебя, да тут такое дело, что выбора нет. А брат-то что может сделать? И так, наверное, сам полуживой. На машине бы поехал, но километров столько, что сам отчалюсь по дороге.       Мне нечего было сказать. С каждой секундой огромное, тяжелое облако, пронизанное сочувствием, становилось все сильнее и сильнее. От природы я не очень красноречив, а тут еще такая беда — только и вспыхивали картинки в памяти. За грубостью и немногословностью пряталось нечто большее; кажется, мне удалось это нащупать. Молчание смущало не только меня. Он, не услышав ничего, так же глубоко вздохнул.       — Как-то так… и сам ничего поделать не могу. Не знаю, когда вернусь. Может все обойдется, но на этих выходных, может, придется остаться, да так и работать, по интернету. Ты тоже на связи будь. И звонить не бойся, я только рад отвлечься. Ну, все, давай, — сказал Дима после небольшой паузы. — Ты не медли: деньги сейчас скидывай. А я номер прямо сейчас скину, созвонитесь, да и познакомитесь хоть толково.       На этом разговор закончился. Чувства мои мешались, переливались так, что никак не разберешь: то ли спокойно, то ли тревожно? Безысходность обошла меня стороной, но опустилась на Диму. А его беда была куда серьезнее и крупнее. Что уж там потраченные деньги? Сон будто рукой смело. Озираясь то на сумки, то на пустые полки, я припоминал ночь незадолго до этой.       «Хотя бы не один», — это успокаивало и бодрило лучше чашки кофе.

***

      События последних дней знатно потрепали, а прошлое бесследно стерлось. Подтверждение тому находилось во всем: в пустоте улиц, в собственной нелюдимости, в плохом настроении. Все вымерзло, и я не мог здраво судить. Вокруг зажигались огни под беззвёздным небом, утихали голоса, мелькали прохожие; даже рекламные объявления, кажется, не выглядели настолько яркими. Один вокзал — место, где народ никогда не утихал. Толпы суетившихся людей, детский плач, вздохи и внезапная тишина — все это виделось чем-то нереальным, точно я и впрямь вылез из дикого леса. Шаги раздавались эхом в стенах, серых и грязных.       По дороге позвонила Карина — сама противоположность брату. Я с самого начала решил, что нужно брать трубку, но сомнения подводили. Встреча, о какой рассказывал Дима, представлялась смутно: да, я прекрасно помнил ту квартиру, музыку, но среди гаммы красок затерялся ее образ. Во всяком случае, голос ее звучал живо, и это слово неправильно — слишком ярко. Высокие ноты, срывавшиеся чуть ли не в крик, раздражали и давали надежду, что с ней уж точно не заскучаешь.       В оттепель, в двенадцатом часу ночи, поезд на всех парах мчался по железной дороге. Расцветало насилу; в шагах десяти-одиннадцати было трудно разглядеть что-то из запотевшего окна вагона. Представления насчет толкотни и шума едва оправдались. У всех тех, кого видел я, отяжелели глаза, лица побледнели; все истомились, назяблись, укутались в одеяла как в коконы. На всех налегла усталость. И вправду, за окнами туманно и сыро; каждый ворочался, кашлял, стучал и шагал — но я уж предпочту перетерпеть эту муку, нежели устрашающую темноту. Здесь все на виду, а в тени — ничего. Крайняя нужда была начать с кем-то разговор. Одиночество ощутимо особенно остро в толпе, а единственный обходной путь пропал в никуда. Связь появлялась на остановках, но и то не радовало: уж больно слаба была, а звонки, как бы не пробовал я дозвониться, прерывались.       Вдруг место напротив меня опустело. Странно, здесь еще минуту назад сидел, не спуская глаз с окна, молодой человек лет двадцати со впалыми щеками, заросшими щетиной. Большие пристальные черные глаза срывались отовсюду: то его странное выражение устремлено на меня, будто я должен ему невиданную сумму, то вскочит, побродит по вагону, задумается, вернется на место и снова прильнет щекой к стеклу. В один момент мне стала тягостна эта картина, до безумия хотелось уйти куда-нибудь, лишь бы не видеть созерцателя. Изредка начал я посматривать: светловолосый мой сосед в расстегнутом пуховике уловил мой взгляд, неделикатно усмехнулся, резко вздернул руку и спросил:       — А куда вы это едете?       Молчание пришлось ему не по вкусу. Это угадывалось в резких движениях: незнакомец, облокотившись на колени, прямым, вынуждающим взглядом так и вытягивал ответ.       — Я вот, издалека.       Любопытство отплатило мне своим: несколько успокоенный, я вновь ощутил озноб. Сосед, как заколдованный или такой же наскучавшийся в поездке, вертел в руках черный платок и, услышав тяжелый вздох, понурил голову. Случилось со мной видение будто впервые. Уж не знаю, удивился ли я его содержанию или неожиданности — порой появлялись моменты куда трагичнее.       Разные чувства, как и сменяющиеся вспышки, ослепляли, заставляли запутаться — немой фонтан цветов и красок, и вдруг — чернота. Доля секунды и видение оборвалось. Позади раздался свист, а после точно молок опустился на затылок. Жуткая боль проходилась вдоль позвоночника, распускаясь по рукам, ногам, груди… то, что не удалось предотвратить, чуть не лишило меня жизни. Дышать становилось труднее, пятки сводило, глаза — два ослепленных шара — едва не выкатились наружу. Если бы воля к жестокости его была так сильна, то смерть настигла бы меня здесь, в прозябшем, до тошноты мерзком вагоне.       До сих пор не понимаю, что промелькнуло в сознании. Сначала темнота, такая же устрашающая и одинокая, как на городских улицах, после –неожиданный свет. Он моргал, как бы не давая видению протиснуться и быть увиденным, кадры сменялись с бешеной скоростью — будь я эпилептиком, тело бы пробрали насмерть удары! До чего сильна выходка! А ведь мне чуть не предвиделась судьба сидящего напротив бедолаги, да и он оставался расслабленным и равнодушным, совершенно не подавая виду. «Что-то случилось?» — так и читалось у него на лице. Стало вкрай противно. Именно он — причина пережитого, а сущность натолкнула на видение, вот только… что-то помешало. Ранее мне незнакомое и не случавшееся.       Барьер? Разве бывает такое?       В тот момент я не пытался объяснить случившееся. Вспоминая сейчас, представляю, какой бы краской залился. К счастью или сожалению, внешний вид мой тогда, во время недолгой пытки, совсем не волновал, волновало другое — что же отразило дар?       — А я, понимаете ли, к тетке еду. Заграницей все чужое, не свое… надоели мне те края. А тут как раз зима. Там уж и праздники скоро, и каникулы, а мне только и делать, что к ней ездить, — сказал он как бы сам себе, не получив ответа.       — Праздники? — не понимая, о чем речь, я уцепился за одно слово.       — Да! — с энтузиазмом ответил сосед, — а как же. Праздники они и в Африке праздники, а я уже второй год их с теткой провожу.       — Отчего же? — нервный вздох. Челюсть ужасно сводило.       — Отчего? — повторил он, складывая платок и засовывая его в карман, — разгуляться хочется, а на нее я не особо полагаюсь. Вот вы, видимо, тоже едете отдыхать. Язык меня заграницей подводил. И выходила всякая белиберда, и, думал: вот, значит, приеду и друзьями обзаведусь.       Замолчав на минуту, незнакомец продолжил:       — Интересно, что же это с вами такое?       — Что — такое?       — Вы болеете? А то и видно, что болеете. Вид неважный. Ну, не страшно. Сейчас и морозы будут, и нигде не спрятаться от холода. Да, да, понимаю, — скороговоркой проговорил он, видя, как я разомкнул губы, — а если со мной что-то случится неладное, то забота на мне же. А вы? Как у вас… обстоит с этим?       — С чем?       Чуть ли не до конца нашего разговора я не вполне понимал происходящее. Встреча наша показалась мне за гранью реальности. И за окном больше не мыльные пятна, а пустынная степь, и поезд будто поехал быстрее, и люди притихли. О последнем очень сожалел — гомона как раз не хватало, чтобы перебить неловкость и рассеять хмурую тучу над головами. Человек, имя которого я даже не знаю, завязал беседу. Он был как-то чрезмерно рассеян, суетлив, неосторожен в словах: иной раз слушал и не слышал, переспрашивал, иной раз отведет взгляд, и внезапно — два черных глаза душу из меня вытягивают. Хотелось смеяться, хоть я и не понимал, почему.       — С любовью. Вы женаты?       — Нет, — коротко и скоро, что, кажется, он опять не расслышал, — нет, говорю, нет…       — Жаль. А я думал, что такие как вы пользуются спросом, и очень неплохим.       — Каким еще спросом?       — Да разве девушки не любят недоступных и скромных? Вкусовщина, конечно, ужасная. Но все же странно, что вы не женаты… я, между прочим, тоже. Не поверите, но еще со школы был романтиком. Такие сцены устраивал! А благодарности не было. Но не думайте, что тому причина была. А кто знает… может, и была, да только я тогда в чудеса не верил. В этом и ошибка моя. Всякий раз, как девочка отворачивалась от меня, думал: ну и пусть, и на моей стороне будет счастье. Это гормоны все. Влюбчивым до боли был. И думал о своем благе. И чем же мне это обернуться могло, как думаете?       — Несчастьем, недовольством, чем угодно… — вслушиваясь в его рассказ, тихо отвечал я.       — А вот и нет. Я же говорил, что в чудеса не верил. Детские сказки, а как помогают. Ну, вы, наверное, посчитали меня дураком на словах, потому и показать надо, что это такое. Счастье…       Чемодан лежал у него в ногах. Открывая крышку, сосед все говорил:       — Думаете, почему я про вашу недоступность упомянул? Мне б ее тогда, сейчас-то зачем? Раньше я на любую шалость решался… — он почесал затылок, вытащил книгу в черной обложке, — …и не задумывался. Но и серьезные были намерения. Я не шутил да в игры не играл, когда дело касалось любви. Вот, собственно, мое спасение.       Тонкая книга выглядела пустой; блок совсем чистый, белоснежный, обложка ненастоящая. Казалось, будто это какой-то дневник. Я сумел разглядеть щель, совершенно не понимая, в чем заключалось «спасение». Он придвинулся ближе. Ладони соседа обходились с книгой так бережно, точно в ней и вправду заключена была сверхъестественная сила.       — Я так же смотрел на это, когда ничего не знал, — незнакомец рассмеялся; на падающем свету заблестел ряд белых зубов, — и никому не показывал. Сейчас случай подходящий, не зря достал. Окружающим все равно, а нам чего такое время терять? Все думал, может, оставить, да плюнул. Рисковал драгоценным, и себя бы наказал, если б что случилось, но повезло, повезло… не смотрите так странно. Я до поры до времени тоже считал себя скептиком. Пусть мне и будет стыдно за свои слова, но я человек честный. Вы верите в магию? Или подождите, лучше сказать, в магические вещи?       — Я не верю. Не хочу себя обманывать.       Тема нежеланна; необъяснимая вещь жила во мне и при любом упоминании кололась, жглась и кровоточила. Натерпевшись, я не желал больше вкушать обиду сущности, потому добавил:       — К чему это вы спрашиваете?       — Избегая обмана, вы рано или поздно с ним столкнетесь. Может быть, для вас этот момент наступит сейчас, может, вы просто примете меня за помешавшегося. Ну, не думайте, что эта книжка и есть артефакт, — снова настораживающая улыбка, — важное находится внутри. Я не зря спросил о вере. Если бы вы ответили агрессивно, я и не подумал бы показывать. А при таком раскладе могу вам доверить. Не мне же одному добром пользоваться.       — Что там находится?       — Пергамент. Но это грубо, признаюсь. Не знаю, как называется в том окружении, где его применяли… и важно ли это? Главное то, на что он способен. Наш разговор сводится к этому. Вспоминайте рассказ о моих похождениях и то, каким мечтательным был я школьником. Очень хотелось мне добиваться расположения людей, не прикладывая усилий. Уж слишком многое надо сделать, ну, вы и так понимаете…       — И поэтому вы пергаментом зачаровывайте людей? — перебил его я, — и как, получается хоть?       — Вы насмехаетесь, — неожиданно тон его сделался серьезным.       — А как еще? Я не ярый фанатик и не верю в это. Как мне еще реагировать? Тем более если учитывать, при каких мы обстоятельствах.       — И вы правы. Оспаривать не буду. Я, если честно, тоже не до конца доверяю. Все удачи сводил к случайности. И эти случайности повторялись, тогда мне не до смеху уже было, как можете представить. А про зачаровывание верно подметили. Так оно и работает.       Я сразу подметил: этот человек либо отчаянный от одиночества, либо полный чудак. Он старался переубедить, делая этот трюк с осторожностью, с предусмотрительностью, что ли. Это было ясно, но зачем? Нет, не так: почему именно я? Что-то было неладное… или странное — что еще скрывает его привередливая ухмылка? Каким образом он вдруг поймал меня в ловушку, еще и такую провокационную? Все это появилось незадолго до исписанного пергамента.       Спустя еще пару слов, нудных до того, что их суть была непонятна, незнакомец мгновенно поднял голову. Да так неожиданно, что я вздрогнул! Два глаза подозрительно обвели вагон: вот бы знал он, насколько мы им безразличны. Нас будто бы не существовало. Повсюду раздавались пищащие звуки, перешептывания, смех. Хотелось раствориться среди этой ахинеи, но судьба заготовила мне особенный подарок.       Пальцы его вцепились в обложку: волнение отдавалось на их кончиках, то отпускающих, то сжимающих. Страницы действительно были пусты. Лишь проглядывался след карандаша, многократно стертого. Листы неспешно переворачивались. Сосед явно хотел создать интригу и уже представил себе мое потрясение, но меня совсем не впечатлило увиденное: хрупкий, старый пергамент, на каком были выведены символы и слова, видимо, на старославянском. Я не пытался вникнуть и что-то распознать. Все это казалось забавной подделкой, в крайнем случае — древней вещицей. Но кто бы ему ее дал?       — Откуда это у вас?       Интересовал лишь этот вопрос. Заметив мою отзывчивость, он с воодушевлением сказал тише:       — Не ошибусь ли я, если скажу, что это наследство? Или забытая вещица? Это не главное. Повторюсь, важно то, на что он способен. Это я вам говорю как испытатель. Раньше и мечтать не мог, а тут такое!       — Да вы, наверное, попросту симпатичнее стали или уму прибавилось. Не один год прошел.       — Не поверите: ничего не изменилось.       — Значит, не то время и не то место было. Или удачливее стали. — Слова мои все больше приобретали равнодушный оттенок. От него это не укрылось.       — Во всяком случае, вам оно не понадобится. Как я понимаю.       — Да. Вы молодец, что в сказки верите. Хоть где-то счастливы.       Всю поездку он стремился завести диалог: это было видно по его поджатым дрожащим губам и сомневающемуся взгляду, теперь уже не такому доверчивому и прозрачному. Дневник, таковым оказавшийся, сосед спрятал в чемодан, и в два счета нос его уткнулся в тусклый экран мобильника. Дорога меж тем оставалась беспросветной. Куда она приведет меня? На Карину, едва знакомую, я поосторожничал полагаться. Первое впечатление часто оказывается ошибочным, и, может, сегодня именно тот день, который изменит мое будущее? Возможно, это к худшему. Потому колесо фортуны внушало лишь презрение — то ли удача, то ли провал.       Подсознательно я надеялся на худшее. Но не знал, что грань возможного может тянуться бесконечно.       Поезд прибыл в половину девятого. Из-под сонных, слипшихся от света век было ничего не разглядеть. Одно радовало — небосвод встретил меня ярким и ясным. Конечно, в эту минуту я не представлял, чем обернется утренняя погода, и понятия не имел, что ближе к вечеру едва не разорву собственную плоть от видения. С обстоятельствами лучше не спешить. День по-прежнему не внушал доверия. Неприятности, а лучше сказать, пакости рвались из дверей, суетились на вокзале.       Солнечные лучи облепили меня будто впервые, и воздух стал чист и свеж. Так прекрасно было в тот момент — жить захотелось! Облака блестели, медленно уплывали к дальним горам. Множество вагонов — клетки, какие попросту нужно было пережить. Свобода, кажущаяся бесконечной, осязаемой — настолько желанное чувство, что вынудило меня преодолеть целые километры для его ощущения — все это вдохновляло и радовало недолго.       Зазвонил телефон. Исполненный радостного предчувствия, я взял трубку: это наверняка Карина, потерявшаяся в толпе. Чтобы догадаться, не нужно быть ясновидящим. Тон ее голоса, такой же высокий и приветливый, невольно приковывал к ней самые светлые чувства. Признаюсь, мне даже повезло с такой неожиданностью: Дима бы ни за что не превратился в свою сестру. А кто откажется окунуться в радушные объятия?       Вот так, не слыша ничего о ней до этого момента, я без труда обнаружил Карину, забавно выглядывавшую через головы людей: приподнятый подбородок, пухлые нарумяненные щеки, расширенные глаза и покосившаяся набок красная шапка. Она подпрыгивала, вцепившись обеими руками в кожаную сумку, и — странное дело — узнав меня, подбежала и бросилась с объятиями, точно мы давно знакомы или я вовсе ее молодой любовник. Воодушевление с грохотом разбилось; сердце застучало, как невольная пташка в клетке. Смущение? Неловкость? Да разве Карина слышала о таком? Ею движило то, чего и крупинки во мне нет. Глаза, по-детски невинные, ямочки, блестящие губы, взъерошенные кудрявые косы — не подростка ли Дима мне подсунул?       — Ты так быстро! Да как так за ночь можно доехать? А ты уже звонил ему?       Ответа она не дожидалась. Едва не задыхаясь, краснея и сгибая пальцы, Карина продолжила:       — Он же в покое меня не оставит! Еще перед отъездом сказал, чтобы кто-нибудь ему срочно позвонил, и лучше ты, Альберт. Да? Так же? — Глаза ее забавно заморгали. — Извини, ты и сам сейчас рассеянный. Видишь, как Дима не доверяет мне? И все равно, что с пеленок друг друга знаем. Вот-вот, телефон достану… — она открыла сумку и стала судорожно в ней рыться, — в карманах, что ли… или в машине оставила. Слушай… а пойдем-ка быстрее. Время поджимает, позвоню ему, как сядем в машину.       — У тебя нет телефона с собой? — вздохнул я, — возьми мой. Он так и так ответит.       — Спасибо, — неуверенная улыбка, — но не стоит. Вспомнила! Я точно его оставила там. Пойдем быстрее!       Правда, ни телефона, ни точных воспоминаний — Карина ошиблась. Нет, не то слово: она забылась. Машина, по ее словам, была припаркована на стоянке напротив вокзала; белая, с разбитой фарой и вмятиной в кузове, окруженная полицейскими машинами.       Какая удача! Она преследовала нас с того утра, не отставая ни на шаг.       Настоящий вызов: попробуй разберись, что случилось тогда на самом деле.