За гранью

      Когда из затяжных облаков начали валить хлопья снега, мы быстро зашагали к домику. Небо омрачилось; позади загудел грузовой поезд. В этот раз я был впереди. Ветер дул попутно, становилось так бодро и свежо, что и не верилось, что какой-то битый час назад на меня налегло ужасное сомнение. Хоть память вышиби, да не вспоминай! Все предвкушали завтрак. Самое замечательное, ради чего не грех отморозить конечности — счастье Димы. Он — единственный среди нас, кто поистине наслаждался моментом. Мы с Родионом тоже были в «нем», если посмотреть на обстоятельства с другого угла. Недомолвки, как и хотелось, остались витать между нами. Их разрешение обойдется мне любовной ошибкой… но не стоит забегать вперед.       Настоящее время играло и не сдерживало себя. Прошлое отошло в сторону, будто бы его и не было, а будущее… о нем и не задумывался. Завтра, послезавтра, следующая неделя — это все выдумки, и этот день был последним. В нем резвилось буйство эмоций, красок, большие невзгоды и огромная радость — та, что с легкостью сменила неприятность. Все они появляются неожиданно, в этом и фишка; а в хорошем и сомневаться не стоит. Там, где Дима, всегда праздник, всегда выпивка, но не всегда я удосуживаюсь стать частью веселья. Уясняя для себя, хочу сказать: лучше бы я тогда и умер. Слег без сил где-нибудь по дороге, чтобы меня засыпало снегом, сознание бы покинуло меня, и тихая дрема встретила с леденящими объятиями. Лучший исход, какой только и пожелаешь! Нет, еще не пора. Ты во власти другого существа, а потому ноги не подкосятся, снег перестанет идти, метель не ослепит. Не ты управляешь телом, даже мысли не твои.       Минул месяц, как я не притрагивался к своим заметкам, начатым под влиянием впечатлений и выбросом дофамина (как вы любите это называть), беспорядочным и мимолетным. Предчувствие стало верным путником, который и слова такого не знал: «подводить». Катастрофа и ее приближение отдавались сигнальным писком и видением. В этот раз сомнительно размытым, как будто кто-то не желал показывать будущее во всей красе. И эта неопределенность имела значение; все не просто так. И все это пролетело как мечта, разбитая вдребезги — и страсть моя, боже, где она теперь? Куда делась? Тогда я был сумасшедшим, и наверняка сидел в сумасшедшем доме и впитывал в себя вопросы как губка. Чудесных событий после рыбалки не происходило. Похоронный день прошел. В последующем я медленно, даже незаметно для себя, буду слегать в могилу. Пожалуй, на этих листах и запечатлится память о таком чудном человеке.       Засел тогда в унылом городишке (такой же смрадный, как и родной! Как же скучаю по нему! Но билет в один конец уж до смерти сохранится). Предстоящие шаги давались с трудом. Прошел ноябрь, наступили праздники. Жил тогда под влиянием свежих воспоминаний — мыслей о Диме. То, о чем мечтал, было уже почти на руках: осталось немного до полной суммы на съёмную комнатку. Приближение самостоятельности и отдаленности все более устрашало: как же это так? Совсем один, рядом не будет Карины, да и Димы — у него своя жизнь. Он уедет, и не будет больше тех длинных, безутешных посиделок.       С уверенностью могу сказать, что уединение загрызет. Уединение, даже не одиночество — враг человека, ведь у меня есть я, а в этом «я» есть кто-то еще. О природной его сути страшно заводить мысль: куда она приведет? Может, это то самое явление, у которого лишь один ответ — паранормальщина? Я не так предаюсь ужасным сказкам, как Родион, не так равнодушен к мелочам, как Дима, не так весел, как Карина. Именно поэтому разгадки самостоятельно не найти. Ошеломляло, раздавливало ощущение близости с ним. Полагаться на свою накрученную голову я не смел — там и так сидел черт, жмущий рычаги мыслительного процесса. Он как бы ограничивал доступ к некоторым архивам и подбрасывал ложные папки с воспоминаниями. В ту зиму, накануне двадцать девятого декабря, постепенно приходило понимание, что память все больше и больше стирает следы проталин. Вспышка! Мгновенный блеск! И все из ниоткуда. Секунда… и ничего не припомнить. Пустота, будто только родился. А потом мелькали фрагменты рыбалки и заснеженный мир. Весь пейзаж в других красках: снег — черный, небо — белое, и никаких лиц вокруг. Я один. Наедине с самим собой.       После, посреди ночей, он давал предупреждения. Скользкие, почти что неуловимые. Поэтому я и не предпринял ничего, чтобы избежать одного календарного дня — двадцать девятого. Проклятое число, пропитанное кровью, звуком битого стекла и оглушительным звоном в ушах.       Отчетливо помню еще одну дату, тоже декабрь. Метель часто наведывалась на улочки, покрывала пыльные дороги глубоким настилом. Затянутое небо приволокло еще одно чувство, пусть и благородное, но с неприятным подарком — страсть. Не животное, а самое светлое. Те незабываемые десять дней — всего лишь крючок, чтобы нарваться на настоящие проблемы. Не нужно торопить события; я за это уже поплатился. Как и тогда, в далеком девятнадцатом декабря…       Пейзаж быстро изменился. Он опять игрался; что ж, воля его. Он видит через мои глаза, дышит моими легкими, двигается в моем теле. И вправду, может, мне и вовсе выселиться? Скоро и это произойдет, и будет странным даже по меркам какого-нибудь хоррор-фильма. Низкое нависшее белесое небо скрылось за пришедшим сумраком. Ночной призрак вновь будет разгонять пыль, пачкать полы и шаркаться в кладовой — гость, которому я рад. После Родиона тишина кажется сбывшейся мечтой, но у судьбы другие планы. Само солнце явилось в тихий мрак. Так случайно, что и предугадать нельзя, что первые ее слова будут:       — Мне нужна ваша услуга.       Никакой шутки, сама серьезность: брови насторожены, на губах дрожат трещины. Прежде я не видел ее, и, стоя у стойки, молча смотрел. Ужасный человек? Разве могло совершенно запутавшееся в себе создание быть ужасным? На самом деле, правда здесь есть. Попросту такой момент не сразу принимается; мне потребовалось два года. И то срок небольшой — есть же люди еще глупее?       Девушка лет девятнадцати с взлохмаченной блондинистой прической ждала ответ. Большие голубые глаза, два зачарованных кристалла, так и выманивали слова, заставляя стыдиться и краснеть.       — Извините?       Не успела она ответить, как прозвучал чертов колокол. Из открытой двери в помещение ввалились клубы морозного воздуха, неприятно щекотя кожу. Из темноты показалась черная куртка и шарф, после и лицо — такое же белесое, только теперь знакомое, к несчастью. Родион опять явился. С дружеским приветом, так сказать. И я сразу понял: они пришли вместе. Рассуждать о связи и родстве мне еще не хватало: еле мысль прояснилась! «Опять то же самое? Теперь он пришел с дамочкой, такой же неприветливой!». Она стояла, не меняя своего положения, и не дернулась, когда позади застыл он — источник моих тогдашних проблем.       — Нам нужна Марина Дмитриевна. Она нам не отвечает… надеюсь, хоть тебе повезет. Настоятельно требуем.       — Да что вам нужно от нее?       Злость повышала градус: как же скоро возник такой устрашающий канал. Наконец незнакомка перестала хмуриться; застывшие мышцы расслабились. Строго оглядывала меня исподлобья. Не ошибусь, если скажу, что в выражении этом была ненависть. Но откуда?       — Я ее дочь. У меня нет с собой ключей. Пожалуйста, попробуйте вы дозвониться!       — Навряд ли я смогу…       — Хотя бы попробуйте! Так сложно? — с укором вскричала она, — у нас не было связи.       Отказываться я не решился, даже пытаться. «Если это и правда ее дочь, — думалось мне тогда, — то я буду по уши в проблемах, если с ней случится истерика. Это же всех на ноги поднимут, тем более меня! А я-то что? Попросту решился отказать в целях соблюдения этичности». Взгляд ее не сводился с меня: никогда не видел в ангельских глазах такого припадка гнева. С Родионом она лукаво улыбалась: не очередная ли это уловка, чтобы достучаться до начальницы? Конечно, бредом это не может оказаться. Стоит припомнить ее слова. Если он опять явится и попросит связаться со мной, всячески отказывайся. Будь начеку. Родион, по корыстности души, пошел к цели через нее — дочь Марии Дмитриевны. В получении нужных связей он был мастером. Звонок все же состоялся. Из гудящей трубки послышалось глухое: «скоро буду». Это «скоро» все тянулось и тянулось, да нагоняло такого трепета, что страх смыкал в позорном бездействии.       — Так значит, вы и есть тот самый ужасный человек? Я многое слышала о вас. Очень захватывающе!       В восклицании проскользнула насмешка.       — Вы о чем?       — Как это о чем? А вы не знаете? Ваши «развлекаловки» могут привести к проблемам!       Я с удивлением смотрел на нее. В голове стучали два болванчика. Неужели память настольно отшибло, что не вспомнить, как я провинился? Возможно, я виделся с этой девушкой, но не помню, как ту встречу с Кариной давным-давно. Хотя дело явно не во мне. Став жертвой эмоций, я не мог мыслить хоть как-то: это и к лучшему. Неизвестно, что бы тогда слепилось из опилков нелепых догадок и сколько бы они семенили вокруг меня. Сердце подскочило: да так сильно, что кровь забушевала на лице. Я боялся теперь прежде всего за себя, а не за начальницу: решительно казалось, что ум мешается, пол разламывается под ногами надвое. Раздался смех. Он принес много воспоминаний, пролетевших за секунду. Смех был похож на недавно тихий, чистый, даже дружеский, всегда приходивший «кстати» — в самые неподходящие моменты. Родион обернулся ко мне спиной; ни лица, ни эмоций на нем не разглядеть. Его злая шутка могла так легло сойти с рук, при этом в пух и прах уничтожив жертву. Жертву, даже не знающую, из-за чего легла на ее плечи такая ноша. Таким был я — абсолютным дураком, облегченно вздыхающим о могло-быть-и-хуже.       — Я не понимаю, о чем вы говорите. Извините, вы спутали меня с кем-то, — еле как проговаривал я, — извините.       Наоборот, все сошлось к единой точке, болван! Других попросту нет, чтобы ошибиться.       Тогда откуда здесь появился я?       Она была всегда. Нужно просто принять это к сведению и смириться.       Таков был ответ. Тогда он меня не устроил. Сейчас же начинал привлекать. Хоть что-то зависело не от меня: появление точки — что за аномалия такая? Еще не нужно объяснять, ей вершит судьба, так же, как и сущностью — быстро и безотказно.       — Просто знайте, что, если моя мать узнает об этом, вы останетесь без работы.       Как удачно совпало время! Едва она успела сказать, как дверь хлопнула так скоро, что в помещение не успел просочиться холодок. Разгневанной незнакомки будто и не было. Вместо нее — доверчивая улыбка и тихий огонек счастья. На миг показалось даже, что она постепенно искушала. Демон оставил молодое тело на потеху другому. Неуловимая перемена рассеяла все недомолвки. Сон, это был сон. Хотелось верить в это. Не припомню точной картины. Как они все скоро исчезли из глаз, как зазвучал колокол, как я оказался наедине в комнате для персонала…       Тогда мной овладело другое — то, что никогда не подвинется, хоть и не панацея, что скорее остановит время, а не робко дождется, когда же наступит его очередь.       Ничего забавного не было в том, что простые события улетучились из памяти, а из мысленных разговоров с ним сохранилось каждое слово. Сущности лучше знать, что на благо ему, а что мешает.       Понятия не имел, как зазвучит его голос сейчас, когда все уладилось. Но решил не рисковать. Я пошел к единственному окну, спотыкаясь об пустые неубранные коробки и переступая через другие — колено до сих пор кололо от падения на твердую землю. Снег казался пухом. А дар, сидящий в сером веществе, напрочь лишен нервов — разве справедливо? Ему чужды все аспекты чувств, он свободен. Боль невзначай напоминала о себе, и этого «иногда» хватало вдоволь. Может, в момент, когда все ушли, именно она отвлекла от происходящего? Нет, ничего не припомню. Секунды промчались так тихо и быстро, как бы видением. Не таким, какие я привык видеть, а, напротив — тусклым, проходным. Какая-то шутка, обман памяти. Начальница ушла вместе с Родионом, значит, маловероятно, что она умчится с дочерью в квартиру до того, как он успеет разинуть пасть. «Это не мое дело. Он сам говорил об этом. Зачем мне вмешиваться? — как бы опомнился я, — это может обернуться только проблемами. Кто знает, может, еще и большими. Пожалуй, надо сбавить ход». Мораль сей басни четка и не отрицаема. Мне и духа не хватало, чтобы придумать что-то в ответ — то, что опровергло бы, то, что сыграло бы на репутации, на мнении начальства… поддержка? Спасение? Было сказано: впускать. Что ж, я так и сделал. Он сам вышел, кажется, вприпрыжку. Запланированного несчастья не избежать, какими бы закоулками не бродить — все ведут к главной дороге.       Среди самокопания выскользнули давние слова Карины. Дочь их просто потрясающая. Конечно, со всех сторон красавица! Язва похлеще Родиона. Особенно ее вычурная театральная манера. От злости до счастья один шаг — это про нее. Мрачный вид отталкивал, а сомнительная улыбка притягивала. Она была как бы совсем не в своем уме. Не рискну сказать без «как бы». Жизнь еще длинна, а испытания, подбрасываемые ею, способны изменить отношение к чему-либо. Одно из них уже маячило на горизонте, только я был одурманен другим. Противоположная от сути сторона так и повторяла, как заевшая пластинка: «…ужасный человек… я многое слышала о вас».       Когда я успел сделать что-то плохое?       Вопрос был задан в пустоту. Ответа я не ждал, он и не требовался. Ужасным может стать любой и без веской причины. Однако отголосок второго «я» явился:       Они и понятия не имеют. Они чувствуют.       Это глупо. У них нет мозгов или что? Не могут думать? Не могут судить?       Ты такой же идиот. Так же полагаешься на чувства больше, чем на мозги.       Нет! Это другое совершенно — предчувствие и видение. Ты — всему виновник.       Это правда. Но не стоит забывать, что мы одно целое.

***

      Недели летели неожиданно. Двадцать девятое декабря уже грозилось, и я это знал. Это число встречалось все больше: в новостях, случайно на улицах, мелькало в сознании. Двойка и девятка не давали покоя: однозначно, нужно что-то предпринять. Время текло, и каждая минута могла отомстить в дальнейшем сама за себя. И жалел бы, утираясь слезами или гримасничая от боли, что не воспользовался великим шансом… но как? Что мне делать? Как предотвратить? — второе «я» не появлялось. Оно хранило молчание, но все слышало так же четко, как мое сердцебиение и дыхание. Впервые появилась нужда хоть в какой-нибудь подсказке — любой, пусть и самой навороченной. Других он не давал. Неопределенность, в какую он пытался меня толкать — его конек, явно чего-то стоящий.       На фоне раздумий, не прекращавшихся даже в минуты, когда требовалась полная концентрация, развивалась другая линия. Я прекрасно видел ее, как корень дерева — он срастался с чем-то посторонним, а не следовал по пути, как остальные. Те слишком слабы, чтобы сопротивляться, бесполезны по сути своей. А линия любви была ожидаемо толстой, с жестким основанием, и оказывала большее влияние на древо сущности. Питательные соки текли в коре, ласкали кривые ветви без кроны, тем самым давя на сердце и легкие. Во мне точно поселился редчайший вирус. Он мог думать. У него есть разум. Будет очень кстати, если скажу, что все мной написанное — его ума дело. А первое «я» уже мертво. Что ж, не зря ведь, в конце-концов, наши голоса так запали глубоко в сознание? Я чувствовал, что он давно ушел вглубь, разрушая плоть, и, что самое ужасное: он думал. Пытался вправить в мозги что-то свое.       Любовь связывалась с чем-то инородным. Не знаю, на благо мне или наоборот, на смерть, но так должно быть. Нестандартность всегда несла что-то новое, и от «плохого» я отказывался. Но сердцу не прикажешь, верно? Оно изнывало от древа, подкармливаемое чужой кровью. Стало таким же жалостным, хоть и имело большее предназначение. Я невольно заманил себя в чарующую ловушку, и имя ей было…       Валенсия или — я-много-знаю-о-вас.       Потому она просчитала ходы, открытые для нее, пробралась туда, куда не следовало. Но и тем временам я премного благодарен: тогда налегло на меня сладостное чувство, какое сейчас и не описать. Жаркие поцелуи, умиление в глазах, теплота и одновременная отстраненность — вспоминаешь, и потом обливаешься. Невинность рукоплескала над нами. Только этого и хотелось: непорочной любви. С той поры мне час от часу становилось лучше. И, упоенный страстью, я и не вспоминал ее гневную силу. «Это были эмоции, неосновательные, дурные и никогда долго не держащиеся внутри. Она другая — она так ангел, каким представилась в минуту, когда Мария Дмитриевна пришла».       Перемена произошла и со мной. Красноречье чуть ли не излилось на бумагу. Терпение вставало защитным щитом, с укором шепча «пожалеешь!». Нет, не пожалел. Ведь то, что я хотел и что мне не позволялось, я пишу сейчас.       Мне терять нечего с мыслью о том, что записи пойдут в хорошие руки. Воспоминания о Валенсии останутся между нами. Боюсь, что они растянутся на множество страниц, но и у этого будет толк. Они приведут к смерти. Рано или поздно она должна была явиться и за мной (хотелось бы без «поздно»). В те годы радость притекла неожиданным потоком. Так внезапно, без единой зацепки, что и вправду задумываешься «не розыгрыш ли это?». Нет, Валенсия не мгновение, ведь я смог уловить то время. Она неотъемлемый период жизни, как рождение или юность. Сущность не могла затронуть ее, совсем другую и отстраненную. Ни прикоснуться, ни пробраться через царапины или раны. Тут уж доля фантазии, спровоцированной незнанием. Он говорит, что со мной с самого рождения, но я не верю. Не верю и своим суждениям. Потому мне нужен был кто-то, кому бы смог я доверять сполна. Такой же необычный подарок, ставший смыслом и наполненный самыми манящими качествами. Каждая рабочая смена сопровождалась смехом и разговорами, парой стеклянных глаз напротив — самые чистые зеркала. Они не рассказывали ничего о ней, как делали это другие: нет, они показывали внешний мир.       Лунный свет озарял стены так тоскливо и ярко! Теперь я зову ушедшие назад дни, когда души наши сплетались воедино, когда мы вместе бродили по полям, увлекшись друг другом; по заросшим тропам, где стояли маленькие домики, пошатанные пролетевшими годами; по паркам под фонарями, рассуждая о счастливом будущем. Как часто и бывает: невинные ромашки. Большего и не нужно было.       Однажды она соврала; ей доподлинно ничего не было известно. Но тут не ее вина, а Родиона. Именно он капал ей яду, как того и требовали намерения. Загадкой я для нее никогда не был. Хочешь, не хочешь, а магнетическая сила так и толкала открыться нараспашку.       — И что ты скажешь насчет своего «приветствия»?       Валенсия закатила глаза, а после рассмеялась.       — А что говоришь? Что, неправда это была?       — Неправда. Ты бы не сказала это сама. Ты бы не поступила так… необдуманно.       — Ну не зна-а-ю. Во всяком случае, ты прав. Это было не мое суждение. Я тебя и не знала тогда совсем. Я была во власти эмоций. Уж очень мне нервы подправили некоторые!       — Этот кто-то — Родион?       — Да. Он самый.       Она отвела взгляд на окно, стуча пальцами по столу. Вечер был на удивление спокойным, даже теплым.       — И зачем он так солгал?       — Очевидно же, что хотел пошатнуть твою репутацию. Но это не важно теперь, зачем зацикливаться на каком-то пустяке? Я извинилась, и, во-вторых, ты знаешь, при каких обстоятельствах это произошло.       Я ясно понимал и не хотел казаться дураком. Тут случай обратный — нужно было уметь казаться НЕ дураком. Такой проницательной и умной натуры вы, наверное, никогда не видели. Ваши рассказы об этом свидетельствуют. Было приятно их перечитывать из соображения, что я не один такой на Земле. Очень признателен; вспоминаю с чистой совестью и душевной теплотой. Она умница, честное слово. Пусть и звучит как детская похвала, то она достойная. Ни один разговор с ней не заканчивался тупиком: не могло случиться такого — ей это несвойственно. Валенсия толкала нас вперед в будущее, затуманенное, но кажущееся таким прекрасным через призму ее присутствия! Вам бы она, несомненно, тоже понравилась. Я часто наблюдал за ней, ее походкой издалека. Такая легонькая и тоненькая — сама изысканность! Как же такой не танцевать?       Были в наше время вещи, которые не объяснить за одну встречу. Смены не хватит, а так уж вышло, что гости появлялись все чаще и чаще. Задушевному разговору не было места. Улица — сомнительно. Каждая из четырех сторон открыта на всеобщее обозрение, и, если никого нет, то это кажется — даже в пустой коробке есть что-то, что думает и видит. Подозрение всегда падало на одну шишку, не дававшую покоя. Имя его уже так избито в записях и в разуме, что выводить эти злосчастные буквы Р-О-Д-И-О-Н — просто крах нервной системы. Речь неотрывно ведется о нем вплоть до переплетения наших линий. Рассортировывая воспоминания по ящикам в ненадёжном хранилище, я вдруг увидел тоже дерево, те же корни. И один тонкий росток, растущий по такому же пути. Инородный, чужой, какого и вовсе не должно быть. У него было название, и он — совсем не чужой.       Было еще довольно рано. Не припомню точно, какой час минул, но за окном стоял полнейший мрак. Я встал без промедления; идея тянула меня быстро напялить носки и прямиком отправиться к раковине. Пока одевался, все боролся с мыслью: «позвонить или встретиться?» — и для того, и для этого рань жестоко отрезала планы. Она не ответит точно. Будет так же уклоняться, как они все. Но, если мы так близки, то что такого страшного можно скрывать? В конце-концов, эта проблема связана и с ней. Нужно задать вопрос издалека. Определенно.       «Чем занимается твоя мать?» — слишком странно, закопаю сам себя. «Кто он тебе?» — не навязчиво? Может, друг, как и Диме? В каждую дырку пролезет! «Как твоя семья связана с ним?» — банально, и, скорее всего, я получу ловкие увиливания от ответа. Но это ведь на ее совести? Валенсия отчуждена от внешнего проявления чувств, но внутри все же признает обман?       Если уж это меня не касается, то зачем лезть туда, где наживу проблем? Она бы наверняка рассказала сама, если бы что-то ее тревожило.       Можно подумать, я точно знал.       Если это происходит с тобой, не значит, что у других так же.       Верно; поэтому я собирался проверить, так оно или нет. На перевернутом календаре, повешенном на холодильнике, красовалась цифра «29». Именно с нее начался отсчет последующих дат.

***

      Ветер завывал за стеклами, нес за собой рассыпчатые комья снега; асфальт покрылся белым, почти беспросветным туманом. Стоит лишь выйти из подъезда — порывы ветра поволокут за собой по земле. Квартира, заспанная и тихая, пустовала без Карины; та уходила невесть куда, чтобы только не чувствовать себя запертой в клетке. Мое присутствие мало радовало, и я бы не ошибился, если бы сказал — разочаровывало. В мою копилку сыпались преимущества: полное доверие, теплое укрытие от безумства за окном, работа, тоже попавшаяся ни за что. Удача все же была, а я ее, печальный идиот, вовсе не замечал. В грезах я и Валенсия прохлаждались в собственной квартире, наедине, как тому следовало быть. Ни в кафе, среди чужих глаз, ни на улице, ни в парках. Зима нещадно уносила вдаль заготовленные сценки.       Пригласить ее на чужую квартиру я не смел; да, Карина, может быть, и согласилась бы, но ее громкое присутствие несло за собой еще несколько посторонних лиц. Мы бы отвлеклись друг об друга, позабыли бы, хотели бы уйти куда подальше, хоть в метель. В одиночку или вместе — неважно. И кто я, чтобы напрашиваться? Весь наш общий мир заключался в стенах кафе. Прозрачных, облупленных посторонними ушами и глазами.       От работы не отделаться; само желание управляло конечностями, сильное чувство, влюбленность — как много названий, и ни одного определенного! Они ненадежны, потому и полагаться мне приходилось на мысль о конфликте. Терпение вскоре бы сдало позиции. Стрелки часов шли по циферблату заторможено: может, и вовсе неправильно? Минутная будто возвращалась назад, а часовая не сдвигалась. Вечер обещал быть насыщенным и решающим, таким, какой бы удовлетворил интерес. Лишь требовалось пройти сквозь муку скуки и ничего-не-делания.       В тот день Валенсию гнала куда-то тоска. Разговор мог и не начаться, но я для нее был не кем-то, на кого можно махнуть рукой и благополучно забыть. В спешке, с вечно спадающей ручкой сумки, она хотела мельком заглянуть в кафе. Настойчивость моя была крепка. С прежней улыбкой и оживленностью, я принялся помогать снимать пышный шарф, крепко завернутый вокруг шеи. В щеку било теплое дыхание; глаза ее слезились, тушь потекла.       Дождавшись, когда она отдышится, я сказал:       — Мы можем поговорить? Ты не слишком спешишь?       Из-за прилипшей к щекам пряди смотрели уставшие глаза; Валенсия опустилась на ближайший стул. На минуту я пожалел, что хотел задержать ее. Она потрясенно уставилась в пол, как бы не слыша моего голоса.       — Да, — пролепетала Валенсия, — не слишком.       Обойдя ее, я сел напротив. Вид ее смущал, заставлял вопросы бесстыдно появляться и зависать в воздухе. «Несмотря ни на что, — вмиг вспомнилось, — я должен узнать хоть что-то». Это стоило потерь, возможно — жизни. Не зная мотивов врага, человек не сможет увернуться. Что и хотелось мне сделать. Увернуться с Валенсией так, чтобы и царапин не осталось — никакой памяти о пронесшихся событиях. Только ее мысли для меня все еще сокрыты. Очаровательная оболочка с нежной начинкой — вот что нужно, чтобы повелся любой; даже вы, и обговаривать это не стоит. Но что в голове под вечно уложенными волосами? Тревога проглядывала в мышцах, в позе, в бегающем взгляде. Времени прошло немного, и наступил этап, когда карты могут быть раскрыты.       — Может, тебе чего-нибудь налить?       Фокус внимания направлен туда, куда мне не пробраться. Я перегнулся через стол; пальцы дрожали в волнении. Еще немного и мы бы были неотличимы — двое покрасневших возлюбленных. Она посмотрела на меня долгим взглядом и произнесла прежним чудным голосом, черты лица вновь заблестели во всей красе:       — Я в этом смысле всеядна. Наливай то, что сам пожелаешь.       Просьба была исполнена. Странно, что в тот раз неловкость движений исчезла — все складывалось так гладко, что вселяло мысли о самом лучшем. «Исход, лучший для меня — ее правда. Не думаю, что нужно так пересиливать себя. Тем более при таком пустяковом деле, не касающемся меня. Что это, заговор какой-то? И зачем? Будто во мне есть какая-то важность!». Нет, во мне ничего не было. От меня лишь скелет, натянутый кожным мешком. То, от чего так трепетало сердце — тоже, не побоюсь этого слово, чужое.       — Ты уверена, что мы можем поговорить?       — Так спрашиваешь, будто мы говорим о чем-то запретном, — она обхватила ледяными пальцами чашку с кофе, — конечно, можем.       — Это связано с нашей первой встречей. Ты знаешь, что произошло. А я нет. Я не помню абсолютно ничего.       — Если забыл, то это неважно, не так ли? — ее вопросы всегда звучали утвердительно, — вворачиваться уже нет смысла. Скажи прямо, что ты хочешь? — Кто тебе Родион?       — Родион?       Она мигом поставила чашку на стол, глухо кашляя. Смех вырывался наружу; еще одна цель была провалена.       — О каком Родионе ты говоришь? Случайно не о коллеге матери?       — А они сотрудничают? — безразлично ответил я, все мрачнея от соображения, что случай и вправду пустяковый.       — Да, но ты дал мне разрядки, конечно! А чего ты так глаз на него положил? — губы дрогнули в улыбке.       — Слишком часто пересекаюсь с ним. Да и был случай один… в общем, ты вообще слышишь меня?       Валенсия глядела сквозь него; как и он тогда. Как и все, будто разговаривали вовсе не со мной. Отчасти так и было — нечему удивляться. Оставаясь незамеченным, я наблюдал, как смех, ее разразивший, сменился на лукавое выражение. Ошибка и глупая, но отчего столько веселья? Простой ухмылки было достаточно, мне, по крайней мере. Валенсия, вытирая застывшую тушь, закусывала щеки: что такого было в моих словах, мать твою? Сдержанный кивок. Нет, она не слышала. Представляла, как дурак запутал сам себя в своих же сетях. И телепатии не надо, чтобы это понять.       — Слушаю, Альберт, — теперь уверенно, даже серьезно, — понимаешь, сегодня-таки проблемы с этим самым были. Ну, продолжай, продолжай.       Я опустил голову, завернул ладони в рукава. Стремление объясниться и закончить мысль исчезло — явилась гремящая пустота, отзывающаяся дрожью в коленях. Непрерывный стук собственных ботинок о кафель вернул в действительность. Как же разъедало сомнение! Чтоб похоронили меня с ним, мы неразлучны! «Если начал, нужно закончить. Да, именно так поступить будет правильно». Тут же пропала охота проникнуть в голову Валенсии хоть на миг. Что там увижу? Смех, только более глубинный?       — Я работал тогда. Никого не было. Только устроился, точно уже и не вспомнить, и тут-то он пришел. И не узнал его сначала…       — А вы были уже знакомы?       — Да. По случайности.       — Расскажешь?       Настаивать на своем не стал. Пересказал всю историю, как оно и было, но упустил неотъемлемую деталь — зачарованный пергамент. Не было нужды упоминать эту глупость, тем более, этот предмет никак не касается ее вопроса. Валенсия слушала с интересом. Голова опиралась на руку с кольцами, приставленную к щеке, а указательный палец вытянулся вдоль виска — поза так и вторила «я вся во внимании».       — Так вот оно что. Вот почему ты к нему так неравнодушен. Вы встретились раз, и, думаю, нужно было не предавать этому значения.       — Я так и сделал! — воскликнул я, — но, знаешь ли, трудно не предавать значение тогда, когда этот человек буквально окружает меня. Даже моя поездка с другом, казалось бы, непричастным — там тоже он!       — Это случайность, — она пожала плечами, меж тем опустошая чашку, — интересная, правда. Родион, как я знаю, охотник на сказки. Прибавляет к чему-то больший смысл, или искажает его — вот ты! Так произошло и с тобой. И никакого конфликта тебе не нужно. Игнорируй его, а еще лучше — попробуй подружиться.       — Ты серьезно?       — Я не шучу. И общаюсь с ним так, когда пересекаюсь. Зачем тебе неприятные отношения заводить с тем, кто и так часто маячит вокруг нас? Действительно уж, не создавай себе проблем.       — Погоди, — дождавшись нужного момента, я решительно схватил его в свои руки, — а в чем он коллега? То есть, у него тоже свой бизнес?       — Бизнес? — Валенсия спросила саму себя, ища ответы на потолке, — нет. Я как-то неправильно сказала. Не коллега, а товарищ — вот. У меня мать жуткая коллекционерка. Собирает всякую «древнюю» всячину. Сотрудничает по этому поводу, вот, мечтает поехать куда-то за границу, но нужен полезный человек для этого дела. А Родион тут как тут. Он уже, кажется, весь мир объездил, во все пещеры залазил.       — Он археолог?       — Да. Абсолютно помешанный. Иногда они спорят по этому делу, но только словесно, слава Богу.       — И в этом заключается «дело»?       Разгадка казалась проста, но путь к ней без посторонней связи — почти что невозможен. Я не обладаю умением видеть людей насквозь, и с большой благодарностью сменил бы дар. Способность? Не удивительно, что есть сомнение в терминах. Раз уж слышать сильного мысленного голоса мне не суждено, стоит помнить о другой форме экстрасенсорного восприятия — предчувствие. Сопоставив их, можно рассудить, что первое куда лучше, а второе, при частых обстоятельствах, наводит ужас. Может, и особенности во мне как таковой не было? Просто обостренное предчувствие с пророческими видениями и личный зверек в придачу.       — То есть конфликт. Можно сказать и так, но, уверяю, до тебя он никак не докатится. Даже до меня. Я подобным не занимаюсь.       — Он не тот человек, которому стоит доверять. И на чем завязываются ссоры?       — На всякой всячине. Я не нахожу там вескую причину, чтобы ругаться. Я и не ценитель подобного «прекрасного», — она замолчала на миг; мне нечего было говорить, — давай не будем о том, что нас не касается. Только голову морочить. Лучше скажи, как ты спал сегодня?       Валенсия соединила ладони куполом. Подняв подбородок, она ожидала ответа, и, если его не поступило бы за считанные секунды, считай — весь мой маленький секрет раскрыт. «Как спал? Как я спал?» — переспрашивал я сам себя, копаясь в памяти. Мог ли случайно что-нибудь рассказать? События прошедших дней пролетели с бешеной скоростью передо мной — ничего. Ничего того, где бы я мог облажаться. По всему телу напряглись мышцы, губы, плотно сжатые, вероятно, со стороны выглядели как нервная улыбка. «Такой простой вопрос. Ну же, все хорошо, все нормально. Это правда. Я уже привык, и просыпаться от приступа страха почти что каждую ночь — норма».       — Все хорошо, — на секунды показалось, что голос исказился: стал более высоким, а тон неловким.       — Неужели? Получается, зря я переживала? Помнишь, как на позапрошлой смене ты рассказывал, что плохо спишь? Я и подумала, что было бы хорошо помочь…       Валенсия дотянулась к сумке, висевшей на вешалке, и, покопавшись, высунула сложенный листок. Я недоуменно вглядывался в него.       — Я тоже страдаю от этого. Один знакомый выписал мне рецепт. Правда, не думаю, что это подойдет тебе. Расскажи, пожалуйста, мне подробнее. Этот человек может помочь.       Противостоять ей не было сил. Память пуста, и на себя полагаться гораздо страшнее, чем на кого-либо. Доверие к ней было искренним, а предложенная помощь — пусть и сомнительная, но не для личной выгоды. Я был уверен в этом, а главное — верил. Никакой корысти, только желание, самое теплое и правдивое. Но сон в последнюю ночь был сладок, как никогда. Нет, я ничуть не лгал, а смотрел наперед: почему не могу предугадывать день, когда он снова меня потревожит?       — Тогда почему ты не используешь рецепт для себя?       — Я не его тебе предлагаю! Просто… чтоб ты поверил. Давай я дам тебе его контакт. Не волнуйся, никакой нервотрепки не будет.       У меня на лбу написано, что я плохо сплю? Конечно, до этого во многом была моя ошибка, но точно скажу, что ни Валенсии, ни Карине о том, что касается его, не говорил. Значит, есть кто-то посторонний, кто узнал? Дима — даже и не вариант. Он не знаком с ней, и мои жалобы всегда считал за шутки. Или все же есть внешние признаки? Может, Валенсия просто догадалась?       Или за рецептом стояло какое-нибудь наблюдение?