За гранью

      Вы, наверное, обманываете. Вас устроили, но вы упрямо молчите. Интересно, получится ли вытянуть правду?       Без сомнения, именно такие мысли и заботили его. Выражение задумчивости, презрение, что пока что не раскрывается, и вдруг — улыбка — само дружелюбие. Человек этот, кто бы он ни был, не должен был знать многое из того, о чем под предлогом знакомства заставил меня проболтаться; что ж, жертву он выбрал правильно. Да, жертву хоть чего: эксперимента, изучения, может быть, испытаний… чего еще ожидать от него, верившего в зачарование? Будет не до смеха, если старый, иссохший пергамент заставит менять ход мыслей… или заклинание на нем, разве я разбираюсь?       — А я думал, вы только недавно переехали… — он тяжело вздохнул, сжал ладонь в кулак, — вы, правда, не говорили, проездом или нет. Но, если уже устроились, значит, остаетесь на долгое время. А я, собственно, с целью пришел сюда. Нет, не за этим, — мимолетный взгляд на стакан, — это так… к вам, наверное, в ночное время никто и не заходит, да?       «Да, и вы это прервали» — так и хотелось ответить. Кровь стыла в жилах, зубы слегка закусывали губу, но — нет, не сейчас. Продолжение я предусмотрел: прямые подколы, затяжные монологи, провокационные вопросы. Добра такого и так полно. Нагрубить, прогнать, даже оскорбить — как же не хватало смелости! Вдруг он настукачит владелице? Ведь его намерение как раз в том русле и лежало. Я коротко кивнул, не двигаясь с места, и он, явно не удовлетворившись ответом, продолжил:       — Я знаком с семьей, которая этим заведением владеет. Вы можете связать меня с администратором?       — Извините, но нет. Поздние звонки не в нормах этичности. Если что-то нужно от начальства — приходите завтра.       — То, с чем я обращаюсь, подвинет эти нормы. Молодой человек, вас не затруднит… к тому же, это ваша работа, — дружелюбие медленно сменялось настойчивостью, рискующей перейти в ярость, — она знает. Она ждет звонка.       — Мария Дмитриевна не давала никакого распоряжения. И человека я не стану тревожить.       «Если я стану более упертым, он уйдет. Надеюсь, что уйдет, а не устроит скандал. К тому же, он начинает волноваться…». Теперь на меня смотрели две пары остекленевших глаз — точно кукольных, вставных, ненастоящих. По телу бродил холодок, в голове так и билось «ПРОГОНИ!». Пустой взгляд смотрел сквозь меня, казалось, пронизывая две реальности. Будто за спиной есть кто-то более значимый, тот, с кем он говорит. Я невольно задался вопросом, притворство ли это было, и, если да, когда все будет кончено. Но незнакомец не сдавал позиций.       — Она знает. Вы понимаете, что можете лишиться работы?       — Скажите, с каким делом вам нужно обратиться.       Выносливость ослабевала вместе с самообладанием. Что-то было в нем, что мне не объяснить: оно цеплялось за слабости, разъедало меня изнутри; острое подобие зубов прогрызало плоть, прокладывало путь к самому сердцу, трепетавшему, как кусок тряпки на ветру. Пусть я и не знал его настоящих намерений, ощущалось одно: меня будто не было. Точно кто-то позади стоял и руководил накаляющейся обстановкой, тот, кто настроен против своего хозяина, тот, кто им правит. Между делом я медленно оглянулся: кожа на руках покрылась мурашками. По ушным каналам в мозг проник шепот, до боли знакомый. «Почему сейчас? Опять это происходит… нет, просто накручиваю. Это не должно случиться сейчас, нет, это… не в его природе». Звучит как обман — я понятия до сих пор не имею о его природных принципах. Если таковые есть. Пустая стена и картина с абстракцией: цветная, не подчиняющаяся разлитому вокруг напряжению. Спустя столько чувств, прошедших через тело, противоречивших друг другу, я услышал ответ. Ни капли не поразивший. Тревога, трезвон голосов, ложное облегчение, ветер, гуляющий за спиной, и человек, за каким скрывалось зло гораздо величественнее и сильнее — сплошная ловушка, выкачивающая силы.       — Просто позвоните ей. У меня нет возможности. Она ждет меня. К тому же, это не ваше дело.       — Хотя бы представьтесь. Если Мария Дмитриевна не возьмет трубку, я перезванивать не буду, ясно?       — В этом тоже нет необходимости, — незнакомец замялся; понял, что лишает себя всякого шанса, — Родион Александрович. И побыстрее, ради Бога!       Этот черт еще и верит в Бога? Кажется, ничего противоречивее я не встречал. Вытрясти из него больше информации не дано; придется довольствоваться собранными плодами. Родион Александрович — имя, никак не клеящееся к морде напротив. «А вдруг соврал? Конечно, соврал! И что, меня уволят? Как там говорят, желание посетителя — закон? Наоборот, я выполнил, что должен был. Но этот тип… неспокойно мне от него. Он хочет встречи? В ночь? Что же это за встреча такая?». Миллион вопросов, один ответ — «это не ваше дело». А если случится что-то опасное? Кто знает, может, он помешанный, псих? Родион идеально подходил на эту роль. И никакого переигрывания! Полное погружение, только и всего…       — Хорошо. Но мое условие вы помните.       — Какое это? Какие могут быть условия? У меня нет и минуты свободной!       — Если ответа не последует, вы уходите, — говорил я, доставая из кармана телефон, — что же вы тогда толковали о таких-то районных легендах? Значит, свободное время есть. Ждите, если так надо.       — Не уходите, — продолжал он, все более раздражая меня, — звоните при мне.       Пригвоздил так пригвоздил — сильными, внушительными словами! Удерживая негодование, я едва не бил пальцами экран. На злобу ночи, контакт нашелся не сразу. Взгляд его пробурил во мне дыру, а с языка чуть не соскочило колкое словцо.       Гудки. Такие же бесконечные, как и при звонке к Диме. Тогда я молился, чтобы он взял трубку, а теперь — всем существом хотелось воспрепятствовать этому. Он — опасный человек. Встретить его взгляд было почти невозможно, в нем ничего не отражалось: ни явной злости, ни раздражения, ни любопытства. Почему-то последнее показалось тем, что перечеркивает абсолютно все. Пройдет немного времени, прежде чем я пойму, что Родион действует не по своей воле. А наемнической. Кто его руководитель, босс? Может, такой же дьявол, какой сидит и во мне? Эти сущности — невидимки. Порой и для меня, но что насчет него? Энергетика скапливалась в нутре и выливалась мощным потоком. Однажды мне предстояло стать приемником, не отразившим атаку, а впитавшим в себя — точно, тот момент в поезде! Секундный, поразивший болью во всех конечностях. Что до причины такого выброса — ее не разгадать. Не мог же я уже что-то натворить? Ведь именно сейчас я шел против его желания, угрожающего привести к нелепому концу.       — Алло?! — судорожно бросил я в трубку, — Мария Дмитриевна, извините, что побеспокоил. Тут вас хочет видеть гость, а вы?..       — Прямо сейчас? — голос сонный, пробудившийся ото сна, — имя?       С осторожностью я снова посмотрел на него, в зубах проскрежетало:       — Родион… Алекс… Александрович.       Молчание. Тут же хочется спросить, но она все же отвечает:       — Я поняла. Ничего. Прогони его. И ничего не слушай. Если что-нибудь спросит, а он спросит, скажи, что я в отьезде.       — Хорошо. Я понял, спасибо.       Не успел попрощаться, как звонок прекратился. В присутствии постороннего человека я старался говорить как можно сдержаннее, совершенно объективно докладывал о неподатливом Родионе. Предчувствие несладкого, горького ощущалось на кончике языка; что ж, пока огласить ему «приговор».       — Мария Дмитриевна не может вас видеть сейчас.       — Почему это?       — Она в отьезде. И просила вас предупредить. Беспокоить ее было незачем.       Он, наконец, отпрянул от стойки. Резким рывком, способным снести мен с ног, если бы была такая возможность. Но ее не было, и потому я облегченно вздохнул. И воздух будто очистился, и светлее стало. Все прояснилось, и задумываться о произошедшем не хотелось под испепеляющим взором гостя. А он был таковым — бедственным, горячим. Ничего не осталось от прежнего «соседа». Лишь белокурые волосы, да и те каким-то образом потемнели.       Без лишних слов и восклицаний Родион, не забывая об уже остывшем стакане, развернулся я и ушел. Колокольчики зазвенели — спасительный звон! Зал налился спокойствием, какого, кажется, не появлялось целую вечность. Что же случится, если одновременно явятся не один, а множество таких покупателей?       «Пусть моя ночная смена будет пустовать. Так лучше. Убеждение стоило многого.»       Касса пополнялась скудно; повсюду витала пыль; единственная таблетка от скуки — уборка. Едва не произошедший скандал показал, какое гнилье сидит в людях, с виду отзывчивых и миролюбивых. Легенды о заброшенном госпитале, о зачаровании увлекали бы, несомненно, будь это сносной пищей для фантазии — но на ум ничего не лезло. Значит, обычное вранье или прием, чтобы запудрить мозги и влиться в доверие. Тогда я с легкостью сменил убеждение: он попал не на ту жертву. Скоро раз оно еще будет меняться, так и не находя истину…       Тогдашний я бы не додумался, что дело, связывающее Родиона с семьей Беляковых, имеет такой внушительных размах. Даже сказать, рисковый. В миг, когда дверь захлопнулась, меня больше ничего не заботило. Радовало, что кафе, находящееся как загнанная овечка среди злобных волков, пустует; что прибыль приходит лишь под утро, когда крыши многоэтажек подсвечиваются оранжевыми подтеками; что встреча с Родионом маловероятна. Наши нити сплелись в эту ночь и разорвались навсегда, думал я. Признаться, мне мало что приходило в голову. Энергия, ударившая в грудь безумным фонтаном, впитала в себя все завязки для мыслей, в дальнейшем ставшие бы рассуждением. Я делал то, что считал нужным. Одним из таких дел было срочно позвонить Диме. Хотя бы попытаться. «Необходимо развеяться и не думать пока о том, что случилось» — здравое, как показалось, решение.       Друг мой ответил незамедлительно. Не меня одного тянуло позвонить, как оказалось.       — Слушай, — сказал он так же серьезно, как порой начинал говорить всякую нелепицу, — я уже скоро домчу обратно. Все обошлось, я сам больше волновался. А брат и не отлеплялся от отца. Совсем как огурчик был. Чувствовал себя лишним, если честно… а у тебя как дела? Ты же устроился уже, да?       — Да. Удачно, по крайней мере. Давай об этом потом поговорим, ладно? А то наговорю тебе всякого, не подумав об этом хорошо, и тебе покажется, будто я чушь порю. Да и я так подумаю, наверно.       — Ну, как хочешь. Потом так потом. Я тут думаю, вот уже два дня. Ты приехал в новый город, весь взбалмошный, уставший, наверняка, от родительской опеки. А тут тебя сразу на работу. Нельзя так, понимаешь? Развеялся бы, погулял, вот, чего тебя Каринка не тащит с собой? Если бы я тебя встретил, то мы бы только на второй день домой добрались! Да и там бы кутили.       — Успокойся уже. Сам знаешь, что после того самого я больше не напиваюсь в хламину.       — Это ты придумал! Не от этого тебя так вырвало. Всякое бывает, — Дима на что-то отвлекся; на фоне что-то хлопнуло, — сука! Надо было прям сюда!       Он курил — это было ясно как день. От воспоминаний того самого свело скулы: какой же дряни я тогда наглотался?       — В общем, вот что предлагаю тебе, — послышался вновь его голос, — поехали-ка на дачу. Недолго, всего полчаса. Натаримся, я лески подготовлю, и на речку пойдем рыбу ловить. Я уже договорился с одним парнем за компанию, ты тоже присоединяйся. И напиваться не надо. Только оденься потеплее, а я возьмусь за все остальное.       — Что это за парень?       — Давний знакомый. С ним хорошо куда-нибудь ходить, не скучно. Да и в прошлом году, в декабре месяце, мы такой улов сделали! Всегда с ним рыба клюет. Взять его для удачи хотя бы. А так мужик славный, о чем угодно расскажет. А рядом дача, я печку затоплю, и погреемся, если слишком замерзнем. На следующих выходных и у тебя, наверное, выходной будет. Вы же сменяете там друг друга?       — Я посмотрю еще точно, если нет — отпрошусь.       — Смело ты это, — Дима вдруг закашлялся, — эх, я, это… п-потом перезвоню!       Улыбка полезла на щеки, из-за губ пробился смешок. Мне стало забавно, непонятно почему. Здесь смешивалось все: нервное переживание, радость за Диму, его энтузиазм к рыбалке. Такой поход устраивался впервые. Раньше мы только и бродили по барам, преследуя разные цели: он — напиться и отвести дух от работы, я — избежать кошмаров. Алкоголь становился врагом, а иногда — другом. В один единственный раз он подвел, оставив после того случая массу подозрений.       В голове все еще была пустыня; догадки сплетались одна за другой. Родион — человек в достатке, об этом свидетельствовала дорогая одежда (или попросту он не умел смотреться дешево из-за чувства стиля), не женат. Не представляю, кто бы свел с ним свою жизнь, поклялся в верности и любви? Такая же ведьма? Не исключено, что он совсем одинок и помешался на «магических» безделушках и небылицах. А для общительного человека полное одиночество равно самоубийству. Что это за дело такое? В этом переплетении судеб творилось что-то неладное, я это понимал. Характер секретности ставил его под сомнения, рыл под ним яму, а это самое худшее, что можно сделать в каком-нибудь сговоре. Нет, это вовсе не сговор, просто тогда мне не хватало информации, черт его, достоверной. Никогда бы не полез в эту передрягу, если бы не один фактор, косвенно меня касающийся. Звучит ничтожно, но пока сам не примкнешь к конфликту, все кажется таким мелочным, что и разборок не стоит. Предстоит пройти многое прежде, чем жизнь сведет с человеком — центром, в который целился Родион стрелами из мяса и костей.       На следующий день состоялся разговор с Марией Дмитриевной. В тот момент она действительно была такой, как на мозаике, выложенной моей фантазией. Невидимая туча проблем нависала над ней. Закат бликовал на стеклах; в углу зала хохотали подростки. Их смех проникал сквозь стены, отдавался какими-то предупреждающими высокими, завывающими нотами. Время повернуло вспять, мрак улетучился. На этот раз я слышал наставление, какое с трудом буду вспоминать. Воспоминания о каждой смене меркли на восходе. Я сидел в комнатушке, обставленной ящиками и обклеенной рецептами, складывал книги, собираясь идти в то место, которое не мог назвать домом. Согласно календарю, не обновляемому с прошлого ноября, на котором небрежно была записана дата совместной поездки за город, в тот день состоялась беседа с владелицей. Трудно сказать сейчас, как менялись эмоции на ее лице. Откликается лишь голос: приглушенный, запуганный, но пытающийся сохранить выносливость. Очевидно, разговор шел о придурковатом посетителе. Но все же, что такого необычного может случиться при встрече на рабочем месте?       — Насчет того звонка, — начала она, — если он опять явится и попросит связаться со мной, всячески отказывайся. Даже если он будет слишком настырен. А я его знаю, он и не такое провернуть может, так что будь начеку.       — Зачем он приходил? — главный вопрос, меня волновавший, — что это за дело такое?       — Не думаю, что это когда-нибудь коснется тебя. И вероятности такого исхода нет. Это напрямую связано с моим… увлечением, грубо говоря. Я просто прошу не вестись на его уловки.       — И что он может сделать? Быть начеку… Что это значит? Он может убить?       — Нет. Родион на такое не способен. Зато слишком суеверен. В этом его и сила. Я, честно говоря, не хочу проникать глубже в эту тему. Наоборот — избавиться от нее. Но не волнуйся так, — сказала Мария Дмитриевна более мягко, — если один раз отказали, он не будет точить рога снова. Я предупреждаю на всякий случай. Все-таки предугадывать будущее не могу, и полную гарантию предоставить тоже.       Этот короткий кусок, ничего не раскрывающий, отразился в памяти как самый важный. Так, в загадку неожиданно вплелось увлечение владелицы: какое же оно? Суеверность… насколько глубокие раны может прогрызть самовнушение? Спрашиваю себя так, будто мне не понять. Я же такой же, совершенно — верю в сущность, испытывающую мою жизненную энергию, доверяю снам, прислушиваюсь к внутреннему голосу в надежде вытрясти из бессвязной каши что-то ценное. Перебрав все попытки связаться со мной, я окончательно уверился, что двадцать девятое декабря уже случилось, а то потрясение, отдавшееся хрустом костей, еще предстоит. Роль наблюдателя не принесла ничего, кроме шока: глубокой ночью видение растопило лед вокруг горячего ядра, истока всех проблем. Это повторится, обязательно сбудется, только теперь я стану жертвой, а со стороны будет наблюдать пара чужих глаз… кто знает, живых ли?       Но до конца декабря еще далеко. Рано еще зажигаться новогодним гирляндам на елках, рано еще слышать писк сирены, рано пропускать через себя невыносимую боль — физическую, телесную. «Нужно избегать этого. Дойди до дома пешком, не налегай на такси. Даже если не будет сил, даже если будет страшно, невыносимо: НИ-ЗА-ЧТО! — твердил кто-то другой, — я спасу себя, доберусь, пусть и истощенный, но домой, а не на больничную койку. Да, нужно задержаться. Хотя бы на несколько секунд. Развязать себе шнурки, что ли, или отвлечься на рекламу, но не спешить, все равно, что передо мной будет». Но мое настоящее «я» упрямо сопротивлялось. «Судьбу все равно не изменить. Попытайся ее обойти — она догонит, подкрадется из другого угла. Неизменная. И к тому же, это то, чего я хотел! Кричать от боли, быть на пороге смерти, не молить о выздоровлении. Самая счастливая смерть — ощущаемая. Неужели зря потрачены все те попытки? Раны заживали без следа, а если…       Это особенный шанс?»       Да, точно. Впервые, спустя месяц, я последовал судьбе. Не той, что мучает и испытывает, а той, что дает счастье.       Пока оставалось ожидать.

***

      В ветвях старого клена бушевал ветер. Солнце поднялось достаточно для того, чтобы слепить и внушать самые светлые чувства. Повсюду слышался треск ломающихся сучков — верный признак какой-то живности. Услышать нечто подобное спустя несколько километров полнейшей пустоты за окном — что-то новое и невообразимое. Степь тянулась, загибаясь дугой на вершине холма. Там ей пришел конец. Хвойные деревья окружили проезжую часть с двух сторон: и там, и там — сплошная тьма. Лес еще не очнулся. Пригоршни снега, ели, обсыпанные зимним нашествием и голый лед под песком — пейзаж все не менялся. Будто работу доверили нетрезвому монтажеру, и тот заснул, забыв сменить кадр. А как хотелось избавиться от мутной пелены, прилипшей к стеклу!       Походная жизнь мало меня волновала, чего нельзя было сказать о Диме. Воодушевленный, уже представивший крупный улов, он впадал в припадки великодушия и любви ко всему: черты лица его смягчились, и сигареты, вечно зажеванной в зубах, не было — искренняя радость лишила даже плохой привычки, вразумила безалаберную голову. Разговор только и шел, что о рыбе. Не вставить слова, настолько говорлив он оказался в тот день.       Ничто не помешает насладиться сполна. Никто не воспрепятствует. Рядом товарищи, а значит — и в беде легче будет. И мысли не возникало о чем-то плохом: исключительно хороший улов, теплая печь, смех и бесконечный говор в диком домишке. И что делать, если товарищи Димы совсем друг с другом не ладят? Зарядить их на другой лад? Или вообще кого-нибудь выкинуть по дороге? Нет, он об этом не задумывался.       Дима не видел неприязнь в наших глазах. В них все было чисто и светло. Но и такому серьезному грозному типу, как он, свойственно ошибаться, тем более витая в облаках. За всю историю юношеской жизни я не натыкался на врагов. Все просто: их не было. Жизненная линия текла, где-то извивалась, плелась вокруг себя, но никогда не обрывалась и не врезалась в преграды. Пора бы это исправить. Это противоречит древней мудрости: идеального не существует. Судьба подкинула человека как спасение в честь этого утверждения — и точка поставлена.       В тесной машине человека, рядом с которым не хотелось даже стоять, мы ехали вместе уже минут двадцать. Дима и Родион на передних сидениях, я — на заднем. Правда, мне повезло куда больше. По соседству были навалены черные мешки, а в багажнике, едва не втыкаясь в мой затылок, ютились удочки. «Значит, не зря он не хотел говорить, с кем поедем. Сюрприз так сюрприз! Никогда не забуду. Не мог же Дима знать, что мы знакомы? Если бы так и было, он вряд ли посадил бы нас в одну машину… о чем это я? Это даже не его автомобиль!».       Я погрузился в размышления, пока они о чем-то оживленно разговаривали. Что оставалось делать? Ради друга, так жаждущего вкусить рыбье мясо, я должен молчать и улыбаться, как требовала совесть. То, что между мной и Родионом — личное, и не должно втягивать его в проблемы. Но воля была ослаблена, и, к тому же, я предвидел перемену в обстоятельствах.       Откуда они знают друг друга? Родион больше не казался загадкой: его наигранное дружелюбие так быстро исчезло из-за пустяка. Причина? Отказ тревожить человека, как оказалось, отрицающего причастность к делу? К тому же, делу неизвестному. Только и гадать, что случилось бы, сложись будущее по-другому.       Одиноким в поездке я не был. Не видел в лицо немую пустоту: со мной был он. Я еле сопротивлялся сильным импульсам. Так и виделся оскал его зубов! Заточенные клыки на темном облаке. Формы и глаз нет, зато есть голос — бессвязный жаргон. В этом и состояла проблема. Он пытался объясниться, притронуться; мрак сгущался над головой, точно невидимая для других туча, грозящая разразиться электрическим зарядом. Он явно хотел связаться со мной больше, чем навредить. Тварь, овладевшая мной с самого рождения, никуда не делась. Она всегда была рядом, просто затихла, готовя ответный удар. Кто ее послал? Есть ли вообще кто-то, нарекающий людей таким несчастьем? И главное: за что?       Ты не один. И не отличаешься от других. Все то, что мы не хотим открыть друг другу, можно отложить.       Темное существо, не мигая, смотрело на меня. По телу, точно муравьи, пробежали мурашки, забираясь под горловину, проникая в ботинки. Темнота смотрела прямо, безразлично и спокойно. Пусть не было двух зловещих шарниров и щели рта, но он говорил… говорил связно, даже разборчиво. Или мне опять показалось? Голос засел в голове так надолго, что разговор наш продолжался…       Во всяком случае, я верил, что связался с ним. И ежился как на морозе под слоями теплой одежды.       Зачем ты преследуешь меня?       Я — ты. Никто никого не преследует, ты не один в своем теле.       Музыка исчезла, шорох камней под колесами — тоже. Заднее сидение как бы замкнуло в прозрачный купол, единственным звуком внутри которого было его тихое шептание. Такой же тембр, такой же тон… и, как бы ни отрицал я, существо говорило правду. Я сам эта тварь. Будь это проклятие, ошибка, какой-то эксперимент — не изменить то, что произошло двадцать лет назад. Вернуться в утробу невозможно. И зачем проходить все мучения заново? Мысли летели в голову точно заточенные стрелы меткого стрелка: ни одна не ускользала.       Ты не можешь быть мной. Я не хочу, чтобы так было. Почему ты лишаешь меня смерти? Раз уж я — ты, мы должны быть заодно.       Мы не можем умереть, только тело.       Тогда почему все те попытки — пустая трата времени? Почему? Если тело умрет, то дух… Мы найдем другое убежище. Вместе, как и должно быть.       Почему ты выбрал меня?       Тело застыло, дыхание становилось все тяжелее. Минуты летели, а ответа не было. Он снова решил поиграть в молчанку? Так и есть. Ужасная мысль, до того мощная, что я не мог противостоять, пронзила сознание: я упустил шанс. Жалость, злоба, ненависть к себе, а не к нему, да и какая разница? Если он — это я, мы — единое существо. Предыдущий год выдался скалистым, слишком противоречивым, в этом я проявил слабость. Тихое смирение прогнало рвение к смерти, и сомнение, незаметно созерцающее происходящее, временами подводило. Мой голос, и фигура моя. Пусть и мыльная, нечеткая, без черт лица, но рядом сидела моя копия.       С его исчезновением все вернулось на свои места. Заиграла музыка, зашуршали колеса, и появилось нечто новое, прежде не встречавшееся. И, мягко говоря, удивившее. Увидеть себя в зеркале — самое ужасное мое желание. Что я ожидал увидеть? Глаза навыкате, бледные щеки, вмиг ставшие алыми, страх во взгляде — конечно, преувеличиваю, но мне показалось, что Родион увидел именно такую картину. Взгляд соскочил с меня после долгого рассматривания. Подняв подбородок, я заметил интерес ученого, разглядевшего под увеличительным стеклом новую жизнь или зверька-мутанта. Никак иначе объяснить то, что таилось в не моргающих глазах, не получалось. Родион точно забылся на мгновение, а когда встретил отпор, быстро сконцентрировался на дороге.       — Эй, все в порядке?       Резкий толчок в плечо. Новая волна страха захлестнула, и я застыл, не смея оглянуться. Он еще здесь? Не исчез? Нет, оборачиваться не стоило. Там я застал бы навалившиеся друг на друга мешки. Дима, обеспокоенный и отвлекшийся, повернулся ко мне.       — Альберт?       — Что? — еле слышно даже для себя, выдал я.       — Все хорошо, спрашиваю?       — Да, хорошо.       Суть вопроса сразу не дошла. Забывшись, я все еще летал где-то между двумя реальностями, между мной и им. Но разве он такой дурак, чтобы не понять, что все не «хорошо»? Дима привык ко мне, стал опорой, уловил мои странности, которые я сам не замечал.       — Что-то случилось? Ты говори, не терпи. Мы все равно уже скоро приедем.       — Ничего. Все в порядке, Дим.       Он с подозрением отвернулся, зная, что все мои слова — ложь. Мне не было стыдно. Напротив, я бы и словом не обмолвился в присутствии третьего человека-суевера.       «Контакт? Я установил его? Если получится еще раз… что нужно для этого?». Воспоминания до контакта проматывались медленно, с придирками, но ничего необычного так и не нашлось. Видимо, что-то неуловимое вновь проскользнуло мимо, не оставив следа.

***

      — И какие у тебя планы появились? Или так хотел со мной увидеться? — бодро спросил Дима, хлопая Родиона по плечу.       — Я ж говорил тебе, что по работе приехал, — ответил он и тут же отмахнулся, — скоро дойдем?       — Ну-ну, — пробормотал Дима про себя, — да, давайте здесь свернем.       Впереди нас встречала развилка. Одна дорога вела к сгустку голых деревьев, другая — к тропинке, засыпанной снегом. Белоснежный ковер был не тронут: ни единого следа, даже отпечатков собачьих лап. Та местность, где доживал свой век домик Димы, была настоящим пристанищем собак и кошек. Округу давно забросили: повсюду валялись старые обломки, провалились сгоревшие крыши и не находилось ни единого признака человека. Мы были точно варвары, решившие нарушить многолетний покой. Разговор шел оживленно. Обстановка радовала: наконец-то обиды забыты! Их провокатор, Родион общался со мной так же, как и с Димой. Резкая перемена не внушала доверия. «Он так со всеми? И с другими так же было? Поссориться и снова сдружиться, — немного подумав, я тут же исправился, — хотя, чего это я? У всех так бывает. Но никогда мы с Димой не ссорились так… сразу. Все-таки из виду этого упускать нельзя».       — А вы уже знакомы?       Родион по-дружески рассмеялся, и выпалил в ответ:       — Знаешь, будто с пеленок друг друга знаем! Правда, не все так гладко было, но кто без греха? Еще с поезда. Так уж жизнь свела. Как нас с тобой. Да только ты тогда не дома был, как я понимаю? А вот ты, — кивком указал он на меня, — тебя девушка встретила? Чего и вздумал врать! Ну, это от скромности, понимаю, понимаю…       — Нет, это не…       — Это моя сестра, ты чего? — не успел я договорить, как вмешался Дима, — не разглядел что ли? Или совсем не виделись?       — Сестра, — Родион многозначно закивал, перешагивая через упавшие ветви, — а кто его знает? Ты не знакомил, да и зачем? Мне хватает твоей компании.       — Я тут подумал, — заговорил он серьезнее, — может, у меня на квартире съедемся? Новый год встретим, выпьем, как оно всегда и бывало. И какая у тебя, Родя, работа может быть? В такое-то время!       — Только думал об этом, — неуверенно и скоро, — и не думаю, что получиться…       — Да брось ты эту работу! Раз в пятилетку видимся, а он еще вздумал работать, видите ли! Хорошо, что Альберта ничего не держит, да?       Дима посмотрел на меня, заранее ища необдуманное подтверждение. Конечно, никакой преграды нет. И о чем идет речь? Когда дело касается тебя, мне ничего не помешает. Ты и сам знаешь об этом. Ты заставил меня так думать. Как бы прочитав мысли, он, едва не напоровшись на ель, ехидно улыбнулся. Способность эта никогда его не подводила. Дима родился с ней так же, как и я со своей. Кому-то повезло больше: Дима наслаждается своей удачей, и вопросы его были отчасти риторическими, а я желал избежать своей «радости». Дар мой не панацея, его не должно существовать, да и по сути своей он бесполезен. А у него нечто большее — то, чему я мог только завидовать.       «На какую такую работу?» — чуть не высказал я, и вмешательство Димы впервые было уместно. «Разве не к тетке? Тогда в поезде он говорил другое. А может, к ней на работу? Навряд ли… да и вообще, стоит ли об этом задумываться?». Жаль, тогда мне никто не ответил. Будучи осведомленным обо всем сейчас, с уверенностью скажу: большая часть моих выводов была ложной. То ли второе «я» подталкивало в другую сторону, чтобы вконец довести до безумия, тол и первое «я» было слишком глупо и лишено своеобразия. До этого мне, кажется, и дела нет… оно явно не мое.       — Так что за работа? — спросил вместо меня Дима, — ты хоть скажи. Может, к кому-то другому едешь. Или другой. Тогда все понятно, а то «времени свободного нет»!       — По поводу обустройства. Сейчас ничего не ясно, ближе к декабрю все наладится. И для меня.       — Значит, что-то скрываешь ты от нас.       Мимика его была жеманной: заигрывающая ухмылка, колкий взгляд. Поправив ручку сумки, он перекинул ее на левое плечо. Среди уродливых кривых ветвей замерцала белая опора моста, на нем — невысокий согнувшийся бортик. И забором не назвать, и не разглядеть. Рельсы сверкнули на солнце. В глаза бил завывающий ветер. Натянув горловину по самый подбородок, я нагнал их, пряча руки в карманах.       — Ну-ну! — так же наигранно сказал Родион, — мне и скрывать! Самому не смешно?       — Смех-то смехом, а я думаю, что дело связанно с тем самым твоим увлечением. Или уже что-то серьезное? Оно и видно, ты б так просто не приехал. Выкладывай давай, все я знаю. Увлечение можно и отложить, а вот настоящее дело — постарайся!       Нахмурив белесые брови, Родион потер покраснение на лице (какого раньше у него не было) и сдержанно проговорил:       — Да, ты прав. Это связанно с этим.       — И куда ты отправишься после праздников?       — Я говорил с одним человеком из Берлина, он мне поможет. Тем более, мы неплохо поладили и проблем не будет ни у кого.       — Да-да, — огорченно вздохнул Дима, — тебе бы ими еще бы и нахвататься.       Что за таинственность? Почему они не называют вещи своими названиями? Что за «это»? Неужели Дима тоже как-то приплетен в эту неразбериху? Если это настолько секретно, то зачем говорить в компании со мной? Или они не считают меня тем, кто что-то поймет и о чем-то догадывается? Последнее утверждение отдало обидой. Здесь я оставался полнейшим идиотом: это правда, и никакого смысла в чувствах, так настойчиво меня поразивших, нет. Можно подумать, что в голове тогда кипел и гремел мозговой процесс, и еще немного, и… вот оно как на самом деле! Безрезультатно! Я плавал в догадках, ничего не понимая. Одна здравая мысль появилась тогда, когда мы уже подходили к заснеженному берегу. Дима точно еще один персонаж в этой тайне. Как же так получилось, что весь мой круг знакомств — это то, о чем я и представления не имею. Все заодно, а я лишний, по-видимому. Набравшись смелости, успев вздохнуть в решающем моменте несколько раз, я все же спросил:       — А чем ты занимаешься?       Родиона вопрос ничуть не смутил. Пожав плечами, он сказал:       — Всем тем, чем можно. Когда-нибудь и до большего дойдет. У меня свои грани дозволенного. Но пока что самыми благополучными увлечениями.       — И что это за увлечение? — во мне заиграла уверенность. Так и представлял себе: «Вот, сейчас я раскушу тебя! Сейчас тайна провалится, и я узнаю то, о чем начальница не говорила!». Прошу простить, тогда я был слишком мечтательным.       — Так ты про это? Я просто путешествую. Хожу в разные места, связываюсь с людьми. С местным населением проще. Тогда ты в безопасности. Вот, хочу с Димой как-нибудь съездить, но он почему-то отнекивается.       — В безопасности? То есть ты ездишь по опасным местам?       — Когда как. Я вообще за экстремальный отдых, так сказать.       — Но, погоди, — я остановился; он оглянулся, все еще держа ладонь у покрасневшей щеки, — я могу забывать, но, кажется, в поезде ты говорил, что граница наскучила? Ты от нее устал, а в наших краях ничего экстремального нет.       Дима, идя впереди нас и не слыша скрежет снега под ногами, застыл на месте. Он поджимал колени и устало косился на нас, глядя на речку.       — Иногда и от отдыха можно устать. Все просто. Да и правду тогда я сказал, что хочу на Родину. Я родился здесь, а там — работаю. И, я про что и говорю, — он говорил громче, обращаясь к Диме, — точно поедем вместе!       Тот махнул рукой, что-то бормоча, и мы отправились следом.       — А ты, — начал Родион, — я знаю, как ты здесь оказался. Не нужно отрицать. Конечно, я бы вел себя так же, но тебе следовало бы доверять моим словам.       — Ты о чем?       — О твоих ментальных проблемах.       — Ты узнал от Димы.       — Не нужно его сюда приплетать. Он никак не касается этого, тебе это кажется странным, не сомневаюсь. Но ты первоначально не хотел меня слушать, и сомневаюсь, что ты не воспримешь мои слова как бред. Переговорим потом, наедине. Тогда он уж точно он подключится!       Он пошел быстрее. Я остался позади, перемалывая в голове произошедшее. Тогдашнего шока мне сейчас не понять. Подумать только — друг от тебя что-то скрывает! Правда, при такой мысли я отбрасывал себя в сторону. То, что таится во мне, не касается других, а то, что скрывает он, должно быть, причастно ко мне? Слова Родиона — ложь, да и только. Сухим из воды он никогда не выберется. В моих глазах «сосед из поезда» покрылся болотным мхом, вплоть до языка; вязкая тина не высвободит его, не свойственно ей это. Улыбка на лице красовалась для Димы, его приподнятого настроения, его выходного дня. Пусть и веселость сменилась мрачным осознанием, впрочем, таким же бесполезным, как и представления о счастливом морозном деньке. Пришлось сдерживаться себя несмотря на то, что компания Родиона не оставляла ни тени надежды на лучшее. Измена принципов равносильна предательству, поэтому ситуация заставляла ждать самого плохого. Я был вдали от близкого человека, когда он был рядом. Однозначно, эта поездка принесет немало подлянки.       Что ж, могло быть еще хуже.