Сок одуванчиков

      – Здравствуй, Уильям!       А он изменился!       Аллекс уже успел переодеться и привести себя в порядок, но на молодом, бледном и с прежней россыпью веснушек лице виднелись старые, уже почти зажившие, и свежие ссадины – как Уильям предположил, последствия занятий рукопашным боем. Рот улыбался, высокие скулы, белые зубы и сияющие глаза делали его похожим на взрослую куницу… Солнце играло в каштановых локонах, грудь поднималась и опускалась – словно он только что бежал и слегка запыхался.       Уильям поднялся с парапета фонтана, откладывая злосчастный томик. Хорошо, что он, все же, не выкинул его в воду – четверть часа назад, когда юный Серретт проплывал мимо, Густавссон сделал вид, что погружен в книгу… Глупо – но необходимо.       Ему отчего-то было непросто встретиться с ним. Они были детьми тогда – а теперь Уильям уже не ребенок, и прежним никогда не будет.       – Здравствуй, Аллекс, – улыбнулся Уильям.       Он будто глядел сквозь Аллекса, он будто был не здесь… Нет, он изменился.       – Как ты? Я так рад тебя видеть!       – Я тоже рад, – взмахнул ресницами Уильям.       Лицо – как мраморная скульптура греческого бога, голос – как песня сирены, изящное и поджарое тело – как идеально слаженный механизм, без изъянов и несовершенств.       Сердце бьется ровно и осторожно.       – Отец сказал мне только утром, что вы прибудете. Надолго? Мне столько всего нужно тебе рассказать!..       Поначалу они приспосабливались, подстраивались, жадно ловили детали – но полчаса спустя уже задорно смеялись над шуткой Аллекса, как в прежние времена развлекавшего Уильяма забавными пантомимами, карикатурно изображая старых знакомых, хозяйских слуг…       Уильям поделился мыслями о томике стихов – и они с незабываемым восторгом от шалости утопили его в пруду, забросив далеко, позволив страницам в последнем полете раненой чайки ощутить воздушную опору.       До самого позднего вечера их никто не тревожил – и они, не чувствуя ни малейшей усталости, гуляли в саду, музицировали в гостиной, кормили абрикосами кур в хлеву.       На завтрашнее утро они уже запланировали конную прогулку… Уильям поверить не мог, что вопреки тягостной привычке фильтровать каждое слово, каждый взгляд, каждый жест и каждый тон голоса, он так легко отпустил контроль.       Он мог смеяться – не мелодично и благозвучно, как учил его граф де Даммартен, а громко, визгливо, сипло и без стеснения; он мог кривляться – как кривлялся Аллекс, ослепляя белозубой улыбкой, оставаясь прелестным в своей непосредственности…       Когда их позвали к столу, былое ощущение покоя рассеялось – лопнуло, как мыльный пузырь, от неосторожного движения слуги, ворвавшегося в уютный мирок двух мальчишек, вспоминивших беззаботное детство.       Они разошлись, чтобы переодеться к ужину. В обеденном зале, рядом с квадратом сопла камина, стояли две фигуры – граф Арман де Даммартен, облаченный в одеяние по последней парижской моде, с идеально гладким красивым лицом, надушенный дорогими духами так, что даже из коридора Аллекс уловил этот мускусный, терпкий запах, – и его воспитанник, златовласый Уильям Густавссон, замерший в кататоническом ступоре, не смея даже дышать.       Джослеф Серретт, расхаживая по просторному помещению взад-вперед, непринужденно вещал о коллекции оружия, развешенного по стенам в каждой из комнат особняка – и в оружейной комнате, и в зале, и в кабинете… На самом деле, ему не было никакого дела до старинных самурайских катан, острых кинжалов, тяжелых рыцарских мечей и доспехов – но на гостей коллекция всегда производила особенно яркое впечатление. Арман кивал, попутно задавая вопросы, его ладонь лежала на плече Уильяма.       Крепко сжимала плечо Уильяма… Так, словно тот мог куда-то сбежать.       Аллекс помнил привычку графа хватать юношу – по поводу и без, – но на сей раз он узрел ее в ином свете. Уильям будто поникал, смирялся, становился покорным и безропотным… Но если раньше Даммартен был на голову выше своего воспитанника, а отеческое прикосновение имело хоть какие-то объяснения, то теперь тяжелая рука графа на плече Уильяма ощутилась как собственнический хват.       Аллексу стало неприятно и жутко. Кажется, Уильям не счастлив в доме опекуна. Кажется, тот неоправданно строг и властен.       – Граф, приветствую вас, – коротко поклонился Аллекс, вплывая в зал. – Как ваше здоровье?       Он не знал, зачем это спросил… Даммартен был молод и свеж, ему было чуть больше тридцати, а здоровьем обычно интересуются у стариков – однако юный Серретт вдруг решил, что это забавно.       Серо-голубые глаза Уильяма на мгновение блеснули, на тонких губах промелькнула улыбка.       – У меня все прекрасно, – отозвался Даммартен, вздернув подбородок. – Лучше и быть не может.       Кашляющий смех вырвался изо рта лорда Серретта-старшего, он снисходительно махнул рукой в сторону сына – и обратил внимание на гостей.       – Я как раз рассказывал графу, как меня радуют твои успехи, – произнес он, даже не глядя на Аллекса. – Как ты был очень старателен и прилежен в учебе, чтобы попасть на военную службу, и как ты угрожал вспороть брюхо кинжалом из моей коллекции одному из преподавателей академии, когда он поставил тебе незаслуженно низкую оценку.       Дело было не в оценке – а в том, как тот преподаватель посмел запугивать Аллекса исключением, шантажировать и домогаться, зазывая к себе в кабинет после учебы под предлогом дополнительных занятий. Юноша угрожал не только вспороть ему брюхо – но и отрезать руки и гениталии, которыми он терся об аллексов зад, становясь на непозволительно близкое расстояние, якобы, чтобы показать нечто на столе, склонившись над анатомическим атласом.       Аллекса тогда чуть не исключили, а отец лишь потешался над ним, упрекнув, что только с ним подобные ситуации могут произойти…       Во время ужина Уильям молчал, перекладывая еду на тарелке с одного места на другое. Даммартен, сидя с торца напротив хозяина поместья, вещал о новой прогрессивной системе питания, исключающей хлеб, молоко, любые аллергены, а лорд Серретт изображал активное слушание – подбрасывая идеи об исключении еще больших продуктов.       Так, словно они хотят жить вечно – и вечно любоваться своим молодым отражением… Аллекс пил вино, бросая взгляды поверх блюд на бледное лицо Густавссона, застывшего напротив, погруженного в думы, и не мог сложить пазл.       Еще пару часов назад он был жив и весел, сердце билось – пусть и ровно, осторожно, – но ритмично и уверенно… Сейчас перед ним был призрак Уильяма.       Еще более призрачный, чем тот, которого Аллекс когда-то повстречал среди аристократических отпрысков. Он был словно цветок, который раскрывал бутон лишь под лучами солнца – и прятался в лунном свете от холода ночи в ожидании дня.       – Уильям теперь входит в основной состав первых голосов оперного театра, – хвалился в свою очередь Даммартен. – Его способности отмечали даже Жильбер-Луи Дюпре, Жан-Батист Фор, а также многие педагоги, последователи вокальной школы Мануэля Гарсиа.       Арман де Даммартен говорил это так, словно говорил о себе – о своей собственной заслуге, присваивая талант воспитанника, наслаждаясь удовлетворением от создания идеального образа. Как знакомо…       После похвалы должно последовать напоминание – о том, где его место.       – Дорогой мой, не налегай на этот салат – в нем орехи и кунжут, это не полезно для твоих связок, – одернул молодого певца, будто бы вскользь, граф.       Тот взмахнул длинными ресницами и молча отложил приборы.       Аллекс закашлялся – так, что от натуги для утрированного лая, вырвавшегося из легких, слезы брызнули из глаз. Он склонился над тарелкой, чтобы скрыть смех, с каждой секундой все больше сползая под стол, хрипя и издавая жуткие звуки.       – О боже! – взывал он о помощи, хватаясь за белоснежную скатерть, опрокидывая бокалы и блюдца. – Я не могу дышать! Проклятый кунжут! Не могу дышать!       Он уже был красный от хохота, когда свалился на пол под грохот посуды.       Позже отец обзовет его жалким шутом, пристыдит и унизит, заставляя признаться в том, как тот подло эксплуатирует родительскую любовь, вытворяя свои глупости, позоря весь род Серреттов. Но Аллекс знал цену дерзкой выходке – как знал и то, что печальный Уильям, вопреки всему, вновь улыбнулся.