Сок одуванчиков

      – Держи, – протянул Аллекс стопку книг, – взамен той, утопленной.       Они, не сговариваясь, встретились после полуночи в оранжерее, как в старые добрые времена, когда тринадцатилетний юный Серретт и шестнадцатилетний Густавссон по ночам приходили наблюдать за пауком, плетущим сети между листьев гигантской монстеры, пожиравшим мух и мотыльков.       Мотыльков иногда они осторожно освобождали, стараясь не повредить паучий домик, и клали туда кусочки мяса или рыбы, наивно полагая, что угадывают его рацион.       Паук уже помер, монстера, разросшаяся до невероятных размеров, была пересажена в другой горшок и переставлена в другое место… Уильям поблагодарил и взял книги – томики поэзии и прозы, – осторожно перенимая их из рук Аллекса, стараясь не касаться пальцев.       Аллекс заметил это… Как и то, что Уильям вообще избегал прикосновений. Он и раньше не был особенно рад – но допускал и избирательно позволял себе даже инициировать их самому, – однако теперь тело Уильяма будто было покрыто иголками, как у дикобраза, а сам он напоминал напряженную струну.       Аллекс чувствовал это – на уровне инстинктов. Он не был неприятен Уильяму… Но в чем же тогда дело?       Молодой лорд Серретт решил оставить сложные думы на потом – и насладиться моментом. Он был рад их воссоединению – и вовсе было необязательно трепать Уильяма по плечу…       – Мы можем пойти в библиотеку, и ты выберешь еще что-нибудь на свой вкус, – предложил он.       – Пошли, – кивнул Уильям. – Но не потому что я хочу взять еще книг. Мне не дает покоя тот огромный глобус, который открывался как тайник, и внутри всегда было каждый раз разное…       И вновь детская идеализация и розовая ретроспектива: казавшийся огромным глобус был не больше дорожного сундука, а секрет содержимого крылся в регулярном использовании его лордом Серреттом – как сейфа и хранилища для причудливых вещиц.       Несколько минут спустя юноши уже двигались вдоль галереи особняка в крыло, где располагалась обширная библиотека. Аллекс держал поднятый над головой канделябр, а Уильям бесшумно шагал следом – с книгами под мышкой.       Было что-то мистическое в короткой прогулке по темным коридорам – и когда Аллекс зажег несколько масляных ламп в библиотеке, тени разбежались и попрятались по углам и за высокие стеллажи, возвращая к реальности.       – Я уже сто лет не открывал этот глобус, – признался Аллекс.       – Почему?       – Без тебя – не интересно, – после паузы ответил он.       А затем посмотрел на лицо Уильяма, непроницаемое и чуть отрешенное, пытаясь распознать выражение серо-голубых глаз.       Уильям вздохнул.       – Твои предположения – что там?       – Свитки, рукописи, письма, – перечислял Аллекс, – бутылка коньяка… А еще – рог единорога, золотая рыбка и яйцо феникса.       – Или маска самурая, – предположил Густавссон. – С черными провалами глазниц, насупившаяся рожа с клыками.       – Точно!       Уильям уже отложил принесенные книги на стол, освободив руки. Он положил ладони на холодный корпус глобуса, ощущая вибрацию земного шара, ритмичный резонанс из-под деревянной лакированной сферы.       Куда бы он ни сбежал, он бы не спрятался…       Аллекс повторил за ним, кладя руки на отцовский тайник – одну на континент северной Америки, другую на Тихий Океан.       – Открывай, – шепотом произнес он.       Под мелодичный щелчок крышка чуть отошла от основания, и двое юношей, стоя плечом к плечу, затаили дыхание, отворяя ларец с чудесами, раскрывшийся как пасть чудовища. Все было практически так, как в шутку предположил Аллекс – даже алхимические предметы, амулеты и кристаллы (только без перьев и костей), лежали на дне, хитро составленные в особую комбинацию.       – Никогда не понимал всего этого, – пожал плечом Серретт-младший, а затем закрыл темные глаза, лишь на мгновение. – Иногда мне кажется, каждое его действие и каждый шаг – хитрый спектакль, с дешевыми декорациями и картонными деревьями, пыльными занавесами и бездарными певцами-плакальщиками.       Уильям повернул голову в его сторону. Аллекс был серьезен – и под иронией скрывался толстый слой горечи и разочарования, блики света и теней наполняли бледное лицо новыми красками.       – Когда-нибудь ты перестанешь быть частью его постановки, – сказал Густавссон.       Аллекс посмотрел на него – чтобы, увидеть правду. Когда-то он полагал, что Уильям – как и он сам – жертва деспотичного родителя, ломающего кости, чтобы выправить и вытянуть их по своей собственной задумке. Когда-то он верил в непоколебимую правоту отца, когда-то он любил отца и делал все, чтобы получить одобрение, ласку, любовь… Но образ, вылепленный из наследника отцом, был очень далек от того, чем по натуре являлся Аллекс.       Аллекс знал, кто он есть. И он поклялся никогда не утратить это – пусть и сохранить огонь внутри становилось все сложнее.       Уильям не знал ничего о себе – и пустота во взоре прекрасных глаз-хамелеонов выдавала смирение. От долгого зрительного контакта Аллекс начал думать вовсе не о загадках душ, не о метаниях Уильяма и не о собственных страданиях.       Он думал о том, какой Уильям красивый. О том, как сполохи огня лампы отражаются от фактурного, жилистого лица, задерживаясь на светлых кончиках ресниц, золотых локонах. Ладони вспотели, низ живота начало заполнять приятное тепло…       Уильям первым отвел взгляд.       – Ты не будешь читать письма? – спросил он.       Голос был тусклым, не таким, как обычно.       Когда-то они воображали себя шпионами, перехватывающими переписку государственных глав, великих умов современности. Цветные печати сургуча, джутовые веревки, перетягивающие пачки посланий, металлические кольца для свитков – с гербами властителей мира…       Аллекс вдруг понял, что ему абсолютно не хочется знать о делах отца.       – Нет, – попытался он улыбнуться. – А ты?       – В крайнем случае, мы можем сделать это в другой раз, – легко согласился Уильям.       Действительно, возможность у них еще будет – граф Арман де Даммартен намеревался гостить со своим воспитанником в летней резиденции Серреттов еще минимум неделю.