Сок одуванчиков

      Молодая женщина с золотистыми волосами в высокой прическе, Адель де Даммартен, держала под руку преклонных лет даму, графиню де Даммартен, ныне скорбящую мать, горевавшую по покойному сыну, Арману. Черная вуаль на их шляпках трепетала от августовского прохладного ветра, в листве зеленых насаждений кладбища Пер-Лашез шептались души, принимая в свои ряды новые имена.       Уильям стоял чуть поодаль от двух женщин в черных траурных нарядах, глядел на арку молчаливого склепа, веки саднило, и потому он старался моргать реже.       – Мне очень жаль, Уильям, – басовитым, твердым, но соболезнующим тоном прозвучало рядом.       – Я признателен вам за сочувствие, лорд Паддис, – отозвался Уильям блеклым голосом.       Как будто он тоже был мертв – и теперь говорил не он, а кукла-автомат, выглядящая точь-в-точь как Уильям Густавссон.       – Я знаю, вы уже сотню раз сегодня слышали предложения о помощи и поддержке, но я посмею быть сто первым. Вы всегда можете ко мне обратиться по любому поводу, Уильям. Помните об этом.       – Благодарю вас, лорд Паддис.       Произошедшее не укладывалось в голове ни у участников, ни у наблюдателей трагичных событий, несмотря на обильное освещение столичной – и не только – прессой, и до сих пор ведущееся расследование.       Арман де Даммартен был убит Джослефом Серреттом в охотничьем доме загородного поместья семейства Серреттов. Лорд Серретт-старший совершил ритуальное жертвоприношение с особой жестокостью – в акте отмщения за поруганную честь его сына, восемнадцатилетнего Аллекса, подвергшегося насилию со стороны графа, по предположению полиции, неоднократному.       Более того, кульминационной сценой жуткого скандала стало самосожжение Джослефа Серретта в свой собственный день рождения: обугленное до неузнаваемости тело в серебряных перстнях и останки Даммартена обнаружили в руинах сгоревшего дотла охотничьего дома. Слуги, все как один, подтвердили предшествовавшие трагедии угрозы со стороны Серретта в сторону Даммартена, гнев на известие о нездоровье Аллекса после домогательств графа, и то, как Серретт покинул особняк во временной интервал преступления.       Утром того же дня Даммартеном в его фамильном особняке в 9-ом округе Парижа было получено письмо, по предположению следствия, содержавшее угрозы расправы, пусть и до сих пор не найденное, и больше графа никто не видел – ни его семья, ни его воспитанник двадцати одного года от роду, Уильям Густавссон.       Позже, когда слуги и юный Серретт явятся на место тлеющего охотничьего дома, а лошадь Серретта-старшего и карету Даммартена, без возницы, обнаружат неподалеку, в загородное поместье прибудет полиция во главе с комиссаром Захари Клеманом, возглавившим расследование страшного дела.       Поздним вечером, не дождавшись Даммартена к ужину, Уильям встрепенется от звонка в парадную дверь. Слуга графа пойдет сообщить гостю, что графа нет дома, но гость захочет видеть именно мсье Густавссона.       Уильям встретит Клемана в гостевом зале, сядет в кресло, предполагая самое худшее. Когда он услышит новость от комиссара, он поймет, что самое худшее еще ужасней, чем он смог представить. Его лицо побледнеет, Клеман проклянет свойство субтильных юношей падать в обморок – однако Густавссон возьмет себя в руки и лишь сожмет пальцы в кулаки, мысленно падая не в обморок, а в пропасть.       Он на мгновение очутился в мертвом доме – месте, откуда из эгоистичной любви его забрал когда-то Даммартен, – с мертвыми детьми, телами которых пользовались те, кто, как Даммартен, приходили туда ощутить власть жизни над страхом смерти.       На краткие вопросы полицейского Уильям ответил, что граф никогда не касался его с особенным намерением и не предпринимал даже попыток его растлить, и что в делах опекуна он никогда не участвовал, лишь знал, что у Серретта и Даммартена общие предпринимательские цели.       Об интимных отношениях юного Серретта и Даммартена он тоже не ведал.       Захари Клеман ушел озадаченным.       Потом стало еще хуже: газетчики окружили особняк, Уильям на несколько дней не мог выйти из дома, о службе в опере не могло быть и речи, и лишь Адель де Даммартен, сестра Армана, ранее предпочитавшая держаться подальше от графа из-за напряженных семейных отношений, взяла все хлопоты на себя.       Уильям передвигался по особняку как сомнамбула, преимущественно сидел на месте, уставившись в одну точку, и лишь пару раз щеки его вдруг вспыхивали нездоровым румянцем, в глазах появлялся лихорадочный блеск, и он начинал ходить кругами по комнате. Потом он затихал – как кукла-автомат, у которой заканчивался заряд, и садился обратно в кресло.       Слезы начали течь из глаз не сразу, но потом их было невозможно остановить, и лишь от бессилия юноша под утро прекратил рыдать, заперев на замок рот в сложенных на губах ладонях.       Хэмиш Паддис все еще стоял рядом с Уильямом, провалившимся в мрачные мысли – несравнимые даже с кладбищенской атмосферой и холодом склепов, – ожидая вопроса.       Одного единственного вопроса… Уильям не мог открыть рот, произнести имя, не смел нарушить тишину – так, словно потревожит рану, и оттуда захлещет кровь и гной, а от боли он просто умрет, пережив еще не одну смерть в муках.       Аллексу восемнадцать. Значит, после смерти отца, оставшись сиротой, он не может самостоятельно распоряжаться ни своим имуществом, ни собой до совершеннолетия. Адель сказала, что после смерти Серретта на Аллекса тотчас набросились доброжелатели, как коршуны, стремясь растаскать легкую добычу – предлагая покровительство и временную опеку…       Бывшие партнеры, ненавистники лорда Серретта, превратившегося из представительного аристократа с причудами в Первого Парижского Лжеца, одурачившего половину столичных аристократов, намеревались пригреть и приручить его несчастного отпрыска – дабы он простил им огромные долги или совершил непоправимую глупость под их чутким руководством.       Даммартен тоже был по уши в долгах, заложив особняк и несколько имений, купившись на аферу с плантациями Новой Земли и злачными заведениями Пале-Руаяля… И Даммартен завещал свою долю семейного наследства Уильяму.       Все, что у него было – по крайней мере до того, как он вписался в проигрышные дела с Джослефом Серреттом. Бумаги были подписаны и заверены три года назад… Уильям передернул плечами.       – Как он? – наконец разорвал тишину мертвый голос Уильяма.       Ему казалось, покойники Пер-Лашез посмеиваются над ним, над его горем – и над непутевой ложью, над его дрогнувшим голосом.       Хэмиш Паддис, владелец известного английского паба на бульваре Итальен, стал опекуном Аллекса. Племянник Паддиса, Анри, с детства симпатизировал юному Серретту, был его другом во время учебы в академии…       Когда-то они сравнивали Паддиса-старшего с медведем, крупным, с грушеподобным телом. Кажется, Паддис сможет о нем позаботиться.       – Переживает. Молчит. Ничего никому не рассказывает – кроме семейного доктора и комиссара.       Уильяма не устраивал такой ответ, но он не рисковал спрашивать больше. В груди ныло отголосками разбитого сердца, стыда от предательства – ибо он ощущал себя никем иным, как трусливым предателем, не спасшим Аллекса от жуткого чудовища.       Неужели это правда?! Неужели он настолько бесчувственный и тупой, что не понял ничего с самого начала?!       «Может, мне стоило убить Армана… – размышлял Уильям, и реплики неслышных криков вперемешку со стенаниями стукались о стенки черепной коробки. – Он дал мне револьвер – чтобы я спас его?! Ну почему, ну зачем…»       – Через три сектора и две аллеи отсюда четверть часа назад завершились похороны лорда Серретта, – молвил Паддис, а Уильям вздрогнул, вынырнув из внутреннего монолога. – Возможно, вы успеете сейчас застать там Аллекса.       Юноша впервые за весь разговор посмотрел на Хэмиша Паддиса, серо-голубые глаза были как острые льдинки.       – Я могу проводить вас туда, если вы не ориентируетесь.       У него не было выбора. Сейчас или никогда… Ему казалось, никогда не будет достаточно смелости, чтобы еще больше насадить себя на копье, которым пронзали сердце христианским мученикам, проповедовавших смирение и прощение.       Арман мертв. Не имеет значения, простил он его или нет…       Четверть часа спустя на нетвердых ногах Уильям Густавссон шагал к могильному комплексу с фамильным склепом Серреттов, а Захари Клеман и Хэмиш Паддис наблюдали за его плавно двигавшимся стройным силуэтом, облаченным в черный сюртук.       Юноша с золотыми волосами встал рядом с фигурой осиротевшего Серретта, и некоторое время они стояли молча, даже не глядя друг на друга, по бледным лицам было невозможно понять, ни о чем они беседуют, ни что у каждого на уме.       Потом Густавссон накинулся на Серретта с кулаками, свалил его с ног прямо на вымощенную гравием кладбищенскую дорожку – хлестким и неожиданным ударом по лицу – и начал яростно душить, выкрикивая проклятия.       Комиссар и Паддис тут же бросились к ним.