Сок одуванчиков

      Аллекс выглядел иначе: каштановые волосы расчесаны и уложены волнами набок, молодое и легкое тело облачено в строгий траурный костюм, скулы еще более острые, лицо более взрослое.       Уильям осторожно приблизился и встал рядом, напротив каменного монумента склепа, где покоился лорд Серретт, Первый Парижский Лжец. Никого поблизости не было, а маячившие поодаль Клеман и Паддис не могли их услышать.       Молчание ощущалось пыткой, близость – парадоксом присутствия в отсутствии. Уильям не знал, с чего начать.       – Финальная ложь моего папаши, – наконец заговорил Аллекс, обводя носком туфли край плитки основания усыпальницы. – В этом склепе его нет.       Уильям моргнул.       – Когда он понял, что его фальшивые декорации обвалились, и больше ему никто никогда не поверит, у него был всего один выход – перестать существовать.       – Ты обещал мне не убивать его.       – Я и не убил. И он себя не убивал – это было бы слишком просто. Такие, как он, не горят в огне… и не тонут.       Аллекс вздохнул, губы скривила усмешка. Уильям ощущал себя в кошмарном сне, где он пытается читать ноты с листа, но не понимает их смысла, и все рассыпается на куски, расползается в пальцах, каждый символ ускользает.       – Мой отец инсценировал самоубийство. Ваш несчастный кучер, тело которого не нашли и предположили, что он тоже погиб и остался в завале, сделал свое дело – достаточно было нацепить перстни.       Он говорил это так, будто знал… Или участвовал.       – Аллекс, – строго спросил Уильям. – Расскажи мне все. Я пойму.       Юный Серретт повернул голову в сторону золотоволосого юноши и посмотрел на него с горькой усмешкой, по-прежнему сохранившейся на лице.       – Ты не ушел бы от него. Но я должен был это сделать.       Он говорит об Армане…       – Я убил его. Я отрезал ему член и яйца – потому что я хотел, чтобы он больше тебя не мучил. Я утопил его хозяйство в садовом пруду. А отца заманил в охотничий дом – и рассказал всем его должникам о его махинациях, чтобы разрушить его репутацию и уничтожить его. И я дал ему возможность хотя бы раз заступиться за меня – хотя бы в глазах других людей.       – Так значит Арман не…       – Твой Арман имел меня – те две ночи перед вашим отъездом – так, что я потом ходить не мог. Он был поганой мразью, Уильям, и я хотел, чтобы ты это увидел. Чтобы ты, наконец, понял…       Пелена ярости заслонила обзор, смесь чувств, не подлежащая описанию, агония загнанного в угол зверя, готового разорвать всякого, кто оказался рядом.       Он отреагировал быстрее, чем сообразил – и уже влепил Аллексу по лицу, левой рукой. Тот не уклонился и не заблокировал удар – а Уильям не вздумал останавливаться, бросившись на него, хватая за уши, и они упали на землю шипящим клубком. Аллекс лишь отстранял Уильяма, упираясь ладонями в грудь, отодвигая от себя, но Уильям что-то кричал и царапал ему щеки и шею…       Его оттащил медведь-Паддис – подхватил за талию, как куклу, захватом сзади, отрывая от хрипло дышащего Аллекса. На бледном лице алели яркие полосы от ногтей, в глазах стояли слезы.       Уильям обессиленно обмяк в охапке Паддиса, завод у куклы-автомата закончился, губы дрожали. Идиот! Придурок! Зачем?!       Аллекс ловко поднялся на ноги – одним движением, – и виновато опустил плечи. Волосы были взъерошены, идеально отутюженный костюм помялся… Сейчас он походил на прежнего Аллекса Серретта, лесную куницу.       Паддис убрал лапу с торса Уильяма, догадавшись, что тот больше не станет кидаться на сына убийцы своего опекуна.       – Господа, я прошу вас оставить нас, мы не договорили, – произнес Уильям.       Аллекс смотрел на него – испуганно, ранено, но с надеждой. Он бы стерпел все – и позволил бы вновь себя исцарапать, – лишь бы Уильям остался.       Клеман первым сдвинулся с места, кивнул Паддису, обходя по периферии двух юношей, оглянулся на наследника Серреттов. Один выгораживает своего опекуна, второй готов дать ему себя изувечить… Два малолетних любовника одного мертвого аристократа объединены общим унижением.       Если б не Серретт, всколыхнувший чан с дерьмом, никто бы никогда не узнал, что творится за закрытыми дверями спальни Даммартена. Джослеф Серретт оставил громкий след после своего ухода, настоящий драматург.       – Ты же понимаешь, что я тебя ударил, потому что разозлился?       – Ты же понимаешь, что я дал тебе себя ударить, потому что ты разозлился?       – Ты дурак.       – Ты тоже.       – Ты все разрушил. Все, что у меня было.       Аллекс не ответил, повисла напряженная пауза. Лучше бы Уильям снова набросился на него, чем вот так ударил под дых… Он дорожил своей жизнью с Даммартеном. Своим комфортом. Своей стабильностью – на шелковых белоснежных простынях, пропитанных слезами и кровью и безжизненной пустотой.       Нестерпимо захотелось уйти, сбежать, спрятаться. Аллекс стиснул зубы и втянул воздух через нос, сжимая кулаки, не в силах вынести колючий взгляд серо-голубых глаз…       «Он ненавидит меня».       Пусть ненавидит – ибо он не мог иначе! Он хотел, чтобы Уильям был свободен – и мог выбирать то, что он хочет, а не что за него решают хозяева золотоволосой куклы!       «Он любил его».       Мысль обжигала кислотой, отравляла ядом, перечеркивала все, что пришлось вытерпеть – потому что если Уильям любил своего проклятого Даммартена, это уродливое бессердечное чудовище, он, действительно, потерял все, что у него было.       Он не хотел Уильяма для себя, он не хотел обладать им – пусть и желал и жаждал его всего, без остатка. Где та грань между поглощением и слиянием? Между любовью и эгоистичной одержимостью?       Он так много хотел сказать – но вдруг понял, что в этом нет смысла. Он вновь ощутил себя запертым в холодном доме восковых фигур, где никому не нужно его бьющееся сердце и теплые руки.       «Я все разрушил. Все, что у него было. У него же остался я… Я ему был не нужен?»       Что еще ему сделать, чтобы Уильям понял…       – Прости меня, Уильям, – сказал он. – Я разрушил все, что у тебя было, чтобы у тебя было то, что ты выберешь сам.       – Ты решил за меня, что для меня лучше.       – И я ошибся.       – Ты не ошибся.       Аллекс уже занес ногу, чтобы сделать первый шаг – прочь, куда угодно, лишь бы не быть тем, кем его нарек Уильям, – но остановился.       – Зачем ты дал мне пистолет? – спросил Густавссон.       Аллекс с мольбой поднял на него взгляд.       – Я хотел, чтобы ты мог защититься – если вдруг у меня ничего не получится.       – Не получится убить его?       – Не получится сделать так, чтобы ты был в итоге свободен.       Уильям понял. Потому тогда и разозлился. Но он не знал, что делать дальше – а суфлера у него не было. Доверял ли он своему сердцу, хороший ли из сердца суфлер?       Когда два юноши приблизились друг к другу, Паддис рванул было с места, чтобы предотвратить новую стычку, но комиссар Клеман его остановил.       Они обнимались. Долго. У них хватило ума не сомкнуть губы в поцелуе – действии, которое со стороны было бы явно распознано как поцелуй, – но от крепких объятий и теплого дыхания около лица у Уильяма перехватило дыхание.       – Вы не можете увезти его в Лондон, лорд Паддис, – произнес Захари Клеман, видя, что больше на кладбище Пер-Лашез делать нечего. – Он свидетель. Ему следует оставаться в Париже, пока идет следствие.       – Я уже понял. Я думал, ему пойдет на пользу смена обстановки, но кажется, этот Густавссон поставит его на ноги быстрее любого доктора.       Комиссар хмыкнул. На первой полосе «Пти Журналь» вполне хорошо смотрелся бы заголовок: «Белокурая бестия парижской оперы свела с ума семьи столичных аристократов»… Впрочем, сегодняшний – «Кровавый ритуал и венок из одуванчиков» – тоже был неплох.       Оставалось найти того, кто мог слить занятную деталь с места преступления: на обугленном трупе графа де Даммартена, лежавшем на столе посреди обеденного зала, в окружении сотен свечей, был венок из одуванчиков – питавший слабость к спецэффектам Джослеф Серретт и тут решил разыграть целую историю…       Кто их разберет, этих аристократов? Немудрено, что у них дети несчастные.