hello, stranger

              Прошёл месяц. По сравнению с той неделей, что тянулась, по ощущениям, целую вечность, он пролетел как по щелчку пальцев. В первое время в голове Хёнджина было громко. Он постоянно слышал мысли других, даже если не хотел этого, и вызывал искренний ужас у тех, на кого смотрел (за исключением Чана, Минхо и Феликса). Джисон, не справившийся с давлением его всезнающих глаз, поскользнулся на ровном месте и решил ретироваться в комнату до тех пор, пока Хёнджин не скрылся в собственной. Чан быстро помог ему совладать с самим собой: пара занятий на силу воли, дыхательные практики, работа с собственным сознанием и пониманием себя дали свои плоды. Уже через неделю Хёнджин наконец вспомнил, каково это — спать крепким сладким сном без страха остаться в нём навсегда и быть утащенным потоком чужих мыслей. К тому же появилось прекрасное дополнение — почти каждую ночь он проводил вместе с Феликсом, а с ним сон никак не мог быть неспокойным. Он искренне не понимал, как он жил до этого; казалось, отбери у него сейчас Феликса, и он совсем разучится спать. Джисон долго привыкал к тому, что в комнате его соседа регулярно ночевало ещё одно существо, которое выходило ранними утрами в гостиную со утробным зевком, будило тем самым всю квартиру (если не весь дом) и готовило нерадивым завтраки с ужасающе счастливой улыбкой. И вообще жизнь Джисона сильно изменилась после случившегося. Он начал смотреть на мир совсем по-другому. Свойственная ему наивность сгладилась, и он стал внимательнее и осторожнее с теми, с кем общается. Однако интерес к Ян Чонину не пропал, как все ожидали, наоборот: первые недели Джисон всерьёз горевал по поводу того, что тот совсем ничего не помнит, даже своего первого дня в университете и просто того факта, что он перевёлся. Но со временем Чонин начал привыкать к неожиданным изменениям, и Джисон был именно тем, кто помог ему в этом. Хёнджин наблюдал за ними со стороны и был искренне рад, что всё налаживается не только у него самого, но и у людей, которых, к сожалению, тоже коснулось произошедшее. Очень часто Хёнджин, Феликс и Джисон устраивали учебные сессии, во время которых помогали друг другу с домашней работой и восполнением прорех в знаниях. К удивлению Хёнджина, Феликс, имея за плечами больше жизненного опыта, значительно отставал по программе, хоть и делал вид, что всё понимал. Безусловно Хёнджина умиляло то, как Феликс старался казаться сильным и быть опорой для него даже там, где в этом не было необходимости, однако он не особо поощрял желание Феликса работать без передышки (несмотря на то, что тот вполне мог себе это позволить — он ведь не человек). Они продолжали ходить в университет, и Хёнджин соврёт, если скажет, что он всё ещё воспринимал эту обязанность как мучение. Они дремали на лекциях, обедали уже, к сожалению, в помещении (как так быстро успело похолодать?), налаживали связи с одногруппниками и преподавателями. Бывало, ночевали в библиотеке, подготавливая очередной проект к конференции по современным технологиям, зачитывались томами скучной научной литературы в обнимку, пробовали каждый раз новые вкусы энергетика, который, кстати говоря, им совсем не помогал. Они вместе радовались отличным отметкам, недовольно вздыхали удовлетворительным. А ещё они охотно скрывались ото всех в дальнем крыле, в самом углу коридора под лестницей, куда такие же любители уединения притащили кресла-мешки и расставили свечи. Им нечасто удавалось скрываться ото всех в этом убежище, но, когда получалось, становилось целым воспоминанием. Будь то долгий разговор ни о чём или их рассказы о жизни — казалось, что каждый раз они отдавали частичку себя друг другу. Конечно, не всегда это были просто разговоры: очень часто всё оборачивалось часовыми объятиями и долгими поцелуями, от которых бабочки в животе сходили с ума, а в голове становилось пусто-пусто. Хёнджин всё ещё пытается понять, как у Феликса настолько хорошо получается сводить его с ума. Вроде бы из них двоих только у него есть способности к телепатии, но почему-то загипнотизированным чувствует себя именно он. Несмотря на то, что Феликс осел в человеческом мире, он не отрёкся от своих обязанностей проводника. Он всё так же отправлялся время от времени на помощь людям, спасая их от кошмаров. Влезать в опасности он прекратил, согласившись оставить это дело на Минхо, который был полон энтузиазма больше не допускать ошибок прошлого. К счастью, действительно опасных случаев за последний месяц не было, и это было огромным облегчением для всех. Минхо, как и до всего случившегося, проводил много времени в библиотеке, но уже не в их семейной — её он благополучно оставил на растерзание временем — а в новой, возведённой собственноручно. Она была маленькой и уступала в количестве книг старой, но зато в ней Минхо чувствовал себя как дома. А ещё он построил её в лесу, в котором жил Чан — почему так, история умалчивает (хотя Феликс, узнав об этом, сразу всё понял). Так Минхо стал больше времени проводить с Чаном; совместные спарринги стали важной частью дня, шуточные перепалки по поводу и без — любимой игрой, каждый раз заканчивающейся одинаково, а прогулки по лесу вечерами — необходимостью. Они оба не заметили, как растущая годами симпатия стала преобразовываться во что-то более серьёзное. Чан, вновь проиграв в бою со своим заклятым врагом, решил продолжить вести образ жизни дини ши. Лес так и оставался его пристанищем, в котором он ежедневно оттачивал навыки боя и магии и проводил бессчётное количество времени с Минхо. Возможно, сердце Чана стало мягче и его черта семьянина всплыла со дна его сознания, но с этих пор он перестал рваться обратно к небу и желал лишь спокойствия и тепла. Собирать гербарий и вытачивать ножи в глазах многих было развлечением человека в возрасте, но для него — возможностью насладиться мирным временем. Иногда он и Минхо заходили в город в своём обычном обличии — составлял компанию Феликсу, Хёнджину и Джисону, что создали милую традицию похода в бар в пятничные вечера. Вообще удивительно, как всех объединила общая угроза. Хёнджин, сидя за столиком бара, каждый раз не веря смотрел на всех и отказывался принимать происходящее. Феликс и Минхо всё ещё были для него чем-то нереальным. Даже Чан воспринимался как-то более спокойно и человечно, хотя среди них троих содержание магии в нём было больше всего. Проводники, по скромному мнению Хёнджина, выглядели ненастоящими и излучали поистине необыкновенную энергию. Джисон делает пару глотков сидра, и спустя считанные минуты на его лице появляется глупая улыбка, а веки заметно тяжелеют. Хёнджин прыскает, завидя выражение лица друга, и старается спрятать улыбку за кромкой стакана. — Я слышал, что на выходных университет устраивает фестиваль. Надо сходить, — Феликс царапает этикетку бутылки ногтем и краем глаза поглядывает на Хёнджина, что неудачно скрывает хихиканье. — Возьмёте нас собой? — Чан стреляет взглядом в Феликса и ведёт бровями, отчего тот закатывает глаза. — Куда без вас, ага. — Феликс, — Минхо устало тянет: на столе около него стояли две законченные бутылочки соджу. Его щёки и нос заметно покраснели, а голова уже давно нашла своё место на плече Чана. Для полноты картины не хватало только пузырей из рта. — Если ты хотел позвать Хёнджина на свидание, то стоило предлагать ему лично, а не перед всеми, — Чан говорит, посмеиваясь, и мягко гладит Минхо по спине. — Именно! — Минхо характерно тянет гласные и трётся щекой и носом о плечо. — Так что даж- ох, даже не смей корчить тут рожи и повышать голос на старших... Феликс качает головой, но улыбается слегка: пьяный Минхо — самое безобидное и хрупкое существо, которое только могло быть создано на планете Земля и за её пределами. Дуться на него было сродни тяжёлому преступлению. — Хорошо. Прости, Чан, — Феликс склоняет голову в небольшом поклоне, и Чан фыркает. — Не хотите ли вы составить компанию нам, грустным и печальным студентам? Чан вызывающе усмехается. — Если честно, не особо. — Что? — Феликс вскрикивает, подскакивая на стуле. — Тогда к чему это всё было? — Ты милый, когда злишься. Прямо как твой брат, — Феликс кидает на него взгляд, полный сомнения. — Да вы одинаковые, что я поделаю! — А ты странный, — Феликс бурчит и злобно присасывается к горлышку бутылки. Чан заливается лучистым смехом и треплет его по голове, чем только вызывает недовольное мычание. Минхо вторит ему, икая. Джисон и Хёнджин наблюдают за ними с выпученными глазами и чувствуют себя по другую сторону баррикады: сейчас казалось, что почему-то именно они были не от мира сего. Удивительно, как магические существа могли органично вписываться в человеческий мир; их было не отличить от всех других людей присутствующих в баре. — Мы смущаем наших милых человечков, йик! — На твоём месте смущался бы я... — Феликс устало вздыхает и поджимает губы, но на деле внутри него тепло-тепло. — Всё в порядке, — тараторит Джисон и неловко улыбается. — Мы всего лишь не хотим прерывать вашу идиллию. — Самое занимательное то, что это в первую очередь ваша идиллия, — рука Чана уже добралась до головы Минхо и зарылась в его волосах. Кожа Хёнджина начала худеть. — А вы выглядите более отрешённо, чем самые загруженные боги. Взгляд Феликса находит его, и Хёнджин словно расплывается. — Неужели воздействие тёмной магии всё ещё не покинуло ваши тела... — Феликс смотрит пронзительно и внимательно. — Я уверен, что им понадобится ещё как минимум месяц, чтобы прийти в норму... — Или больше- ик! если так и будут много думать. — Вы только ещё больше в тоску вгоняете! — Джисон хнычет и падает на руки на столе. Звучит общий смех, в котором можно различить даже Хёнджина. — Считай это пинком под зад для бодрости, — Чан ехидно улыбается. — Лучше бы вы мне буквально пинок под зад дали. Через мгновение в шумном баре слышится отчётливый шлепок и визг: Минхо действительно шлёпнул Джисона, заставив того подорваться с места и залепетать все возможные эвфемизмы. Чан и Минхо смеются над ним, принимают лёгкие удары по плечам от разъярённого пострадавшего и сквозь смех пытаются его успокоить. — Как же я рад, что Джисон остался таким же, каким и был, — едва шепчет Хёнджин, будто сам себе. Феликс слышит и рефлекторно протягивает руку. Хёнджин незамедлительно вкладывает в неё свою. — Честно говоря, я тоже переживал за него. Боялся, что произошедшее сильно напугает его, и от него останется лишь оболочка. Джисон оказался, на удивление, сильным. Феликс перебирает его пальцы в своих, и сердце Хёнджина ноет от нежности. Как же хочется его обнять, уткнуться в шею, вдохнуть такую полюбившуюся мелиссу и поцеловать в щёку, совсем рядышком с уголком губ. Феликс будто бы слышит его мысли и ухмыляется. — Можем выйти наружу и подышать, если хочешь. — Было бы славно. Феликс кивает ему, кидает остальным «мы скоро» и уводит Хёнджина за собой за руку. Чан улюлюкает им вслед, пока Минхо продолжает издевательски гоготать над Джисоном. На небе ни облачка и ни звёздочки — в центре города, щедро усеянном фонарями и вывесками, ночное небо — та ещё роскошь. Морозный ветер оглаживает горячие щёки и отрезвляет, сигаретный дым, плывущий к ним от близстоящих юношей, заставляет недовольно скорчиться. — Твои сигареты лучше. — Потому что и не сигареты вовсе. — Да-да, помню, — Хёнджин кротко улыбается. — Зато чувствуешь себя крутым с ними. Феликс улыбается широко, солнечно и слишком тепло на контрасте с погодой. Сейчас он выглядел ещё волшебнее; от него словно исходила определённая аура, переливалась и мерцала серебром. Феликс выглядел очень таинственно в приглушённом сиянии ночи, облитый мутным жёлтым светом фонарей; черты его лица заострились из-за красноватого света вывески сбоку, а радужка нежно засветилась зелёным из-за искренней радости. В этот момент по телу Хёнджина прошла дрожь, потому что видеть перед собой сосредоточие магии, чувствовать кожей дуновение волшебства и знать, что у него есть прямой доступ к этому, откровенно ошеломляло. Он всё ещё не мог поверить, что он в любой момент может почувствовать волшебство своими собственными руками, и оно встретит его с охотой и ответной нежностью. — Ты пялишься, Хёнджин-ни. Феликс улыбается кокетливо, в его глазах блестит лукавство, а в душе Хёнджина волнение наводит полный беспорядок. — Ты красивый. Феликс прыскает, но тут же краснеет. Или это свет вывески стал насыщеннее? — Ты очаровательный, Хёнджин-а. И не менее прекрасный. Самый удивительный человек, которого я когда-либо встречал. Хёнджин стонет негодующие и отворачивается, потому что он уверен, что покраснел гуще самого глубокого оттенка красного. Феликс хихикает и делает это так легко и воздушно, что у Хёнджина на глазах слёзы собираются. Если Феликс не идеален, то тогда кого можно назвать таковым? — Иди сюда, милый. В сердце щемит от нежности, а само оно ускоряется до предела — кажется, ещё совсем немного, и пробьёт грудную клетку насквозь. Хёнджин охотно принимает приглашение и удовлетворённо вздыхает, когда нос утыкается в привычное место — ключицу, — а руки крепко оборачиваются вокруг узкой талии. Когда руки Феликса находят своё привычное место на спине и плечах, он окончательно расслабляется. Тепло и хорошо. Безопасно. Уютно. Наверное, это была любовь. Хёнджин не был тем, кто спешил, и потому не был уверен, что то, что он чувствовал, было тем самым сложным чувством. Возможно, для того, чтобы оно развилось, нужно больше времени? Либо оно уже начало зарождаться, но говорить о нём ещё всё равно было рано? Хёнджину хотелось сказать что-то Феликсу, доказать ему на словах, что он от него без ума и готов провести с ним всю свою жизнь, но именно сейчас, когда чувства распирали изнутри, подобрать слова было адски сложно. Может быть, Хёнджину стоило отбросить все волнения и просто сказать, что он думает? Но будет ли это правильно? Вдруг он скажет то, что сможет обидеть Феликса? Или он неправильно поймёт его? А что, если?.. — Удивительно, как сильно мне хочется провести всю свою жизнь с тобой. Хёнджин будто бы леденеет изнутри. Пока он усиленно думал, Феликс действовал. — П-правда? Феликс утвердительно мычит и мягко раскачивает их из стороны в сторону. — Я всегда считал себя тем, кто никогда не сможешь осесть. Думал, что постоянно буду в поисках своего места, потому что привязываться я совершенно не умел. Свободная независимая кошачья душа, — Феликс усмехается. — Мама всегда говорила мне, что даже самый свободолюбивый и своевольный кот рано или поздно находит своё пристанище, а я ей не верил. Хёнджин сжимает в кулаках толстовку Феликса и чувствует, как в глазах начинает жечь. — Не зря ведь проводников так мало. Я был уверен, что ей просто повезло, — он некоторое время молчит, всё также раскачиваясь. — А потом я упрямо пошёл на твой зов, будто бы именно я должен был помочь тебе. И всё. Мама как всегда оказалась права. Феликс мягко посмеивается, пока Хёнджин усиленно шмыгает, пытаясь проглотить слёзы, и жмётся ближе. — С тобой я чувствую себя как дома. С тобой я чувствую себя нужным. Давай будем рядом, пока наши сердца тянутся друг к другу. Всё, что Хёнджин может ответить — многозначительное хныканье, в котором слышны и нотки стыда за слёзы, и благодарность за понимание, и те самые чувства, которые у него не получалось облекать в слова. Феликс аккуратно выпутывается из его объятий и не менее осторожно обхватывает ладонями его лицо. Щёки Хёнджина румяные и влажные, глаза блестящие и большущие, как у кота, а губы поджаты совсем как у ребёнка. Феликс улыбается ещё шире, едва сдерживает добрый смех — Хёнджин невыносимо очаровательный! — и нежно целует его в нос. Хёнджин хочет сказать что-то, ответить на неожиданные слова, но из горла лезли только некрасивые кряхтения. — Тише, Хёнджин-а, — Феликс всего лишь поглаживает его щёки, а Хёнджин уже чувствует себя бесформенной лужей, — скажешь, когда будешь готов и спокоен. Я подожду. И он, бесконечно благодарный, снова прячется в своём самом любимом месте. В шее кота-проводника, который спас его по велению судьбы, и теперь стал для него целой вселенной.

***

— Нет, Минни, мы не будем этого делать. — Но я хочу... — Нет, ты не хочешь. Сынмин надувает щёки, когда сильные руки не дают выйти на газон к собаке, что резво бегала за тарелкой. Сынмин не хотел к ней присоединиться, нет. У него было необузданное желание прокусить собаке ухо или хвост. — Откуда тебе знать, чего я хочу? — хнычет Сынмин. — Потому что это переходит уже все рамки. — Ну Чанбин-хён! Сынмин переродился в том же самом теле — как же его душа не хотела отпускать свою истинную оболочку — потому выглядел, как и до смерти, как юноша двадцатипяти лет. Но его психика, его обновлённое сознание, едва тянула до возраста подростка. Маниакальные желания были совершенно типичным делом — отголосок истинных стремлений души, находящейся в состоянии контузии. — Сынмин, нет. Лучше пошли поедим чего-нибудь человеческого. Чанбин — близкий друг Чана. Он не бог, не проводник, не демон и даже не человек. Он некто между. Одновременно всё и ничего. Сил так таковых у него нет (за исключением его физической, которую он великолепно развил за годы своего существования), только многолетнее терпение, огромный опыт, хорошее чувство юмора и умение принимать совершенно любую форму. Узнав, что великий и страшный Ким Сынмин стал узником малахитовой шкатулки — особого изобретения Чана, дающего душе второй шанс, — Чанбин с радостью согласился побыть приёмным родителем для перерождённой души. Чан, конечно же, предупредил его, что задачка будет не из лёгких, но Чанбин лишь пожал плечами и сказал, для кого это ещё будет нелёгкой задачкой. Короче говоря, Сынмину и повезло, и не повезло одновременно. — Почему собак нельзя есть? — Потому что они друзья человека, а не еда. — Коровы тоже друзья, но их едят. — Скажи мне, Сынмин, — Чанбин ловко цепляет кусочек кимпаба палочками и кладёт его в рот, с аппетитом пережёвывая, — я твой друг? — Чего? Чанбин крутит ладонью, подначивая Сынмина говорить. — Конечно да, хён, что за вопросы? Сынмин, опешивший и сбитый с толку, сидит с поднятыми палочками, хмурясь, и не может приняться за еду. — Тогда почему ты ещё не съел меня? — Потому что ты не корова, которую можно есть, — Чанбин удовлетворённо кивает несколько раз, продолжая жевать ролл. — А так бы я съел. Чанбин застывает и закатывает глаза. Некоторое время они сидят в тишине: Чанбин дожёвывает кусочек, Сынмин смотрит на него с нескрываемым предвкушением — что старший сделает на этот раз? Чанбин продолжает показательно жевать, рассматривая со сложенными на груди руками интерьер забегаловки. Сынмин старается терпеливо ждать, но чем больше времени проходит, тем больше он ёрзает в ожидании ответа. — Ты, видимо, забыл, что мы договаривались о том, — Чанбин промакивает губы салфеткой и невозмутимо делает глоток газировки из баночки, — что каждый твой ребяческий выпад будет отделять тебя от правды. — Чанбинни-хён... — Я рад, что у тебя наконец выстраивается система того, что можно и нельзя, поэтому, — Чанбин поднимается со своего места, подходит к Сынмину, что побледнел подобно листку бумаги, оборачивает руку вокруг его шеи, прижимает к себе и шепчет: — запомни уже, наконец, что со мной такие шутки шутить нельзя. Я ведь тоже кусаюсь и гораздо больнее тебя. Сынмин дрожит из-за неудобного положения: мышцы напряжены, а шею неприятно сдавливает сильная рука. Ему жутко: Чанбин сейчас выглядел так, будто бы был готов сломать ему шею за любой лишний писк. Хотя Сынмин прекрасно знал, что Чанбин, на самом деле, хороший и ни за что не причинит ему вреда. Наверное. — Я в туалет, — Чанбин отпускает его с милой улыбкой и уходит, оставляя Сынмина на произвол судьбы: тот неожиданно теряет опору и плюхается на своё место, неприятно ударяясь копчиком. — Жди меня, никуда не уходи. Я скоро. И Сынмин ждёт. Ждёт, так и не притронувшись к еде, потому что весь аппетит пропал. Жизнь Сынмина была странной. Она началась неожиданно, не с самого начала, как это должно быть. Она началась в квартире Чанбина с внезапного предложения приготовить вместе ужин, которое закончилось тем, что Сынмин неуёмно пытался слизать кровь с порезанного пальца Чанбина. Сынмин знал все базовые вещи, знал, как говорить, понимал, что откуда берётся, но знаний о самом себе у него не было вообще. Кроме рефлексов, что пугали и смущали его. Невзирая на то, что Чанбин был незнакомцем, он считал его своим безопасным местом и был уверен, что ему он может доверять. Либо у Сынмина попросту не было выбора, и он лишь адаптировался под предложенные условия. Но в любом случае Сынмин уважал Чанбина и даже питал к нему некоторые тёплые чувства, которые ощущались чужеродными. Поэтому с каждым днём ему всё меньше и меньше хотелось издеваться над ним. Если в первое время это была защитная реакция, которая, кстати говоря, ощущалась знакомо, то теперь Сынмину даже стыдно, а мысли о капризах казались неправильными. Сынмин понятия не имеет, кем он был в прошлом; Чанбин несколько раз давал подсказки, но его неокрепший разум ещё был не способен сложить два и два. Поэтому он ждал нормального полноценного объяснения, которое он получит только в том случае, если будет хорошо вести себя. Таков был уговор. Но сейчас Сынмину кажется, что своего прошлого он так никогда и не узнает. Да и, возможно, в этом не было смысла. Возможно, эта жизнь с Чанбином дана ему не просто как второй шанс, а как возможность узнать мир вокруг себя и взглянуть на него глазами созерцателя; как возможность позволить себе чувствовать и ощущать. А не разрушать и игнорировать. — Почему не ешь? — Чанбин вернулся незаметно. Его лицо и язык тела всё такие же непринуждённые, но в глазах просматривается лёгкое волнение. — Не хочу. — Но тебе нужно поесть, Минни. Ты давно не ел. Сынмин качает головой и грустно вздыхает. Чанбин цокает, бормочет что-то нечленораздельное, пока палочками набирает почти остывший рамен, и протягивает его Сынмину, что только забавно раскрывает глаза в удивлении. — Открывай рот, — звучит ровно и спокойно, и Сынмин слушается, — вот. Теперь ешь. Не хватало мне ещё, чтобы ты в голодные обмороки падал. Так Сынмин съедает целую порцию лапши, остатки кимпаба и половину тарелочки кимчи с палочек Чанбина. — С чужих рук вкуснее, м? — по-доброму подмечает Чанбин, и Сынмин краснеет. — Конечно вкуснее. Пойдём домой, Сынмин-а, уже поздно. (Чуть позже Чанбин рассказал Чану о том, как Сынмин очаровательно покраснел. Умилительный визг дини ши слышали, наверное, все вселенные.)