hello, stranger

              — Какой же он ублюдок. Была б моя воля, я бы ему морду разукрасил, — Минхо несдержанно ворчит. Его голос теряется в слоях чёрно-фиолетовой дымки, густой, как кисель, и изворотливой, как змея. — Разве мы не за этим отправляемся к нему? — Чан лепечет, сосредоточенно водя руками и тем самым рассеивая тёмные чары. Его глаза ярко горят зелёным в кромешной темноте, а от ладоней исходит удивительно тёплое для этого места свечение. — Наш приоритет номер один — Хёнджин, — Феликс вставляет, осторожно следуя за старшими. Даже если Чан прочищает путь, совсем не факт, что дурманящий туман снова не наслоится у него под ногами. — Я думал, что спасти Хёнджина без смерти Ким Сынмина не выйдет? — Чан взмахивает рукой чуть резче, отчего Минхо недовольно сопит, едва увернувшись. — Извини. Оно зацепилось за меня. — Мы можем справиться и без смертей, Бан Чан. Вечно тебе хочется об кого-нибудь кулаки почесать, — Минхо хмурится и отдёргивает руку: туман и правда начал цепляться за кожу и одежду. — Минуту назад ты сам угрожал демону расплатой. Двойные стандарты? — Я прекрасно знаю, до чего твоя «профилактическая беседа» может дойти. Ты оставишь его на волоске от смерти, — Минхо раздражённо хлопает по грязно-фиолетовой лапище, вылетевшей сбоку. — А так неинтересно. — А как интересно, по-твоему? С ним поговорить получится только в двух случаях: если он будет без сознания или если мы его свяжем. — О втором варианте я как раз и думал. Он должен быть наказан по справедливости, а не спать, пропуская всё веселье. — Ты более жесток, чем я предполагал, Минхо-я. — Ты просто засиделся в своей берлоге, Чанни. Я всегда таким был. — В таком случае тебе следовало навещать меня чаще. Феликс тяжело вздыхает, когда очередное тёмное щупальце норовит закрутиться вокруг его шеи. Он злобно хватает его обеими руками, скручивает, не церемонясь, и отталкивает от себя, тихо рыкнув. Тогда старшие притормаживают и обращают на него внимание. — Прекращайте со своим отвратительным флиртом. Вы отвлекаетесь, и мы теряем время. Феликс был как на иголках. Был бы он в форме кота — хвост опасливо распушился бы, стелясь по полу. Как он мог спокойно воспринимать заигрывания брата и полубога, когда человек, жизненно нуждающийся в нём, был в опасности? Минхо заметно напрягается. Он закусывает губу и стыдливо опускает глаза, создавая между собой и Чаном расстояние. В обществе того, кто ему небезразличен, он невольно забылся. К счастью, суровая реальность мгновенно отрезвила обоих. — Раз ты не хочешь убивать его, — Феликс заметно зол, — что ты собираешься делать? Если Феликс злился, незнакомый человек навряд ли понял бы это, потому что гневался он тонко и изящно. Он не повышал голоса, не прибегал к использованию резких жестов, не использовал оскорблений и прочих слов с пейоративной окраской. Только лишь его голос и суженные зрачки говорили о том, что он недоволен. И так низкий голос становился ещё ниже, гремя подобно камнепаду в долине; гласные ухали, совсем как таинственные филины в густых лесах, а согласные отбивались подобно огромным валунам о землю. А зрачки его становились острыми, как лезвие ножа, вытянутыми, совсем как у кошек, принявшихся за охоту. Зрачок заметно темнел, терялся в сумраке и блестел никем ранее невиданным вызовом. Минхо, всегда считающийся примерным старшим братом, в такие моменты чувствовал себя меньше, ниже и слабее. Этому было объяснение, но Минхо предпочитал игнорировать его. Но если говорить кратко… Феликс в гневе — всё в руинах. — Если ты хочешь его убить, я не стану тебя отговаривать. — А меня ты отговариваешь, значит? — Чан вскидывает руки, и зеленоватое сияние, окружающее их, развевается во все стороны, съедает чёрный туман и расчищает дорогу. Показывается узел — искажение пространства, через которое виднеется пейзаж следующего уровня: книжные стеллажи, заставленные толстыми томами, высокий потолок, настежь раскрытое окно, хитрая сойкая, скачущая по подоконнику. Минхо бледнеет и резко останавливается. — Это наша библиотека. — Ха? Феликс присматривается, и сердце падает в пятки. — Кажется, наш демонёнок решил играть по-крупному, — Чан невозмутим, но по тому, какими выразительными стали вены, по тому, как агрессивно горели его зрачки, как темнел искрящийся зелёный, разбавлялся гневным бурым, несложно было сказать, что он действительно испытывал. Ненависть. — Нужно быть на чеку, — проговаривает Феликс отстранённо и делает шаг в сторону узла. — Никто не знает, что нас может ожидать там. — Ты думаешь… — Да. Чан наблюдает за братьями, видит, как гнетущая тоска клещом впивается в их затылки, и тяжело вздыхает. — Если увидите что-то… что вызовет у вас чувства, помните, где вы. Не позволяйте ему питаться вашими эмоциями. Феликс угрюмо усмехается. — Пусть он ими подавится.

***

Библиотека, созданная Сынмином, ничем не отличалась от настоящей. Разве что слова на книгах были пропечатаны задом наперёд. И сойка не издавала ни звука. — Как это работает? Как вы находите выход из таких мест? — Сны, сотканные демонами — самая настоящая головоломка, — Минхо рассматривает корешки книг и хмыкает. — Либо находишь её решение, чаще всего изощрённое, либо находишь выход напрямую. — Ты уже нашёл выход? — Чан внимательно осматривается вокруг, но не видит ничего похожего на дверь или следующий узел. — Ага, — Минхо скучающе листает книгу, прижавшись плечом к стенке стеллажа. — Он за твоей спиной. Чан разворачивается и жмурится: солнце падает точно ему в глаза через открытое окно. Он аккуратно смотрит вниз и видит лишь клубы туч, пернатых и мохнатых, словно кучка слипшихся птенцов. Земли не было видно совсем. — Предлагаешь мне выйти в окно? Я понимаю, что я вёл себя несколько похабно, но я ведь- — Чан-щи, — Феликс врывается в разговор; он выходит из-за противоположного стеллажа, сложив руки на груди, — ты слишком наивен для того, кто должен восседать на облаках. — Мне не приходилось сталкиваться с тонкостями работы проводников. — Я рад за тебя, — Феликс подходит к нему ближе. — Мы сейчас пытаемся помочь человеку, который без перебоя зовёт меня ещё с того момента, как мы только проникли сюда. Будь добр, будь серьёзнее. Минхо обращается к нему предупреждающе. — Феликс. — Я понимаю, что ты всесильный и способен разобраться с чем угодно, но твоя беспечность неуместна. — Я пытаюсь разбавить обстановку. — У тебя это не получается. — Феликс! Минхо смотрит на него в упор. Чан — недовольно, грозно, словно сейчас отругает, как маленького. Минхо подходит к нему и аккуратно кладёт руки на плечи — простой жест поддержки, который всегда успокаивал воспалённую душу младшего. — Я понимаю, что сейчас мы находимся в очень сложной ситуации, и нам нужно спешить, но, пожалуйста, пойми и нас тоже. Разве можно продуктивно решить проблему, сгорая от паники и нервотрёпки? Расслабься. Переживая, мы дальше не продвинемся. Феликс резко закидывает назад голову, будто бы пытается проглотить какую-то эмоцию, и шумно дышит — его грудь ритмично вздымается, кадык заметно подрагивает. Он опускает голову вниз — тёмные пряди скрывают лицо от других. Слышится тяжёлый вздох — он вложил в него всё, что терзало его душу в тот момент. Страх и гнев, тревогу и печаль. — Я просто боюсь, — Феликс хлопает себя по щекам, зачёсывает назад волосы и кивает сам себе. — Нам нельзя больше терять времени. Давайте искать выход. — Окно? — Чан тут же вклинивается в разговор. — Слишком просто, — бубнит Минхо, вздыхая. Чан непонимающе хмурится и протягивает руку через оконную раму — она утыкается в невидимую преграду, а на коже остаётся ожог неизвестной природы — рана моментально почернела. — Этот демон не просто так решил поместить нас именно сюда. Мы явно должны найти что-то. — Что-то, что заставит нас вспомнить о прошлом. Чан хмыкает, и его взгляд цепляется за краснохвостую сойку, весело прыгающую по деревянному подоконнику. Её глазки, словно крохотные бусинки, скрывали в себе что-то поистине ужасающее. — Милая у вас зверушка. — Она, кстати, меня всегда напрягала, — говорит Феликс, одновременно подходя к одному из стеллажей, растущему вдоль стены. — Скачет на подоконнике, издевательски пищит время от времени и смотрит так, будто что-то знает. — Она выглядит так, будто действительно что-то знает, — кидает беспечно Чан. — Либо является тем, что может передавать знания другому. Минхо и Феликс переглядываются. Эта сойка появилась на подоконнике их библиотеки в тот же день, когда Феликс полез спасать Хёнджина в первый раз. Она упрямо перелетала с одного конца доски на другой, отказываясь улетать туда, откуда она прилетела. Так братья решили попросту не обращать на неё внимания и даже прикармливали её; порой с ней было даже уютно наблюдать за тем, как солнце завершало очередной полукруг по небу и пряталось за горизонтом. Но им всегда казалось, что в этой сойке есть что-то, на что им следовало обратить внимание. — Думаешь, она может быть как-то связана с Сынмином? Сойка останавливается и заинтересованно наклоняет голову. Чан замечает это и усмехается. — Определённо может. Пока проводники осознавали происходящее, он без лишних слов хватает птицу за горло, дабы она не успела улететь, и касается её головы подушечкой указательного пальца, на кончике которого стреляла малахитовыми молниями сфера. Сойка превратилась в прах. — Творение темноты. Домашняя птица Сынмина. Шпион. Называйте, как хотите. Лица проводников угрюмые и заметно потемневшие — понять, что всё это время они добродушно делились планами со своим врагом, было больно и неприятно. Они должны были понять. По крайней мере, Минхо. Но он не обратил на этого должного внимания. Минхо ударяет себя ладонью по лицу, чувствуя прилив стыда и укол обиды; он всегда считал себя тем, на кого Феликс мог положиться, но сейчас… Сейчас он понимает, что и он может дать слабину; что он давно должен был дать Феликсу взрослеть и расти, учиться справляться со сложностями самостоятельно, без его помощи. Феликс ведь всегда стремился к этому. Может быть, дай Минхо ему возможность, всё бы было иначе? — Минхо, сейчас не время, — Чан незаметно подошёл к нему со спины и положил ладонь между лопаток. Минхо тихо охает, чувствуя приятное давление, от которого по всему телу разливалось тёплое чувство. — Не вини себя. Невозможно быть готовым ко всему. Минхо вслушивается в тихие слова Чана, которые тот произносит точно над ухом, и с грустью наблюдает за тем, как Феликс водит подушечками пальцев по корешкам книг, отодвигает некоторые, вчитываясь в надписи на обложках, и нервно теребит нижнюю губу зубами. — Когда-то эта библиотека была местом, в которое мне хотелось возвращаться, но теперь это не так. Особенно сейчас, — Минхо позволяет себе отвлечься вновь. Внутри много чувств, которые не дают ему нормально мыслить и выполнять главную задачу. — Теперь я понял Феликса. Когда внутри тебя слишком много негативных чувств, избавиться от ощущения, будто тебя тянет на дно, невыносимо сложно. И понимаешь, что что-то делать нужно, но в то же время внутри распирает настолько, что дышать больно. — У Феликса получилось отвлечься. И у тебя получится, Минхо-я, — Чан медленно поглаживает его по спине, обеспокоенно заглядывая ему в глаза. — Помни, что эти тёплые воспоминания не имеют ничего общего с тем местом, в котором ты сейчас находишься. — В этом и проблема. Эти воспоминания уже давно не связаны с этим местом. С самой смерти родителей. И поэтому находиться здесь, в ненастоящей библиотеке, которую своими руками сделал монстр, убивший моих родных… — Минхо качает головой. — Клянусь, я собственноручно сверну ему шею. Прямо так, как сделал это он с моей матерью. — У тебя будет такая возможность, — шепчет Чан ему на ухо и легонько толкает в спину. — Давай поможем Феликсу. Очевидно, разгадка была спрятана где-то между книг. Либо между страницами. Они разбрелись в разные углы библиотеки. Минхо внимательно рассматривал книги на полках у письменного стола, Чан разглядывал их на стеллажах в самом тёмном углу. Феликс был у того же шкафа у стены, и не мог перестать листать одну из книг. Она была единственной, чей язык был понятен. То была сказка о кошачьей семье, которая любила путешествовать по всему свету, заводить новые знакомства и учиться новому. Семья эта была мудрой, отношения между её членами были тёплыми и крепкими. Они посетили каждый уголок планеты, плавали в открытом океане, покоряли горы, пробовали еду со всех уголков земного шара и просто наслаждались жизнью. Феликс прекрасно понимал, что книга была про него и его семью: четыре чёрных кота встречались на каждой иллюстрации к сказке. — А демон постарался — он не поленился даже пыль и паутину на полки поставить. — Каюсь, мы грешим уборкой, — Минхо бурчит виновато. — А эта сойка глазастая… Феликс переворачивает последнюю страницу и отшатывается. — У неё было много возможностей тщательно осмотреть библиотеку. Мы часто отсутствовали. На его глазах наворачиваются слёзы, руки начинают неистово дрожать. — Удобного подручного Сынмин себе создал, конечно… На картинке два кота лежат в луже крови, а над ними парит криво нарисованный человечек с самодовольным лицом. Другие два кота стоят в стороне: один из них закрывает собой второго и озлобленно смотрит на демона. — Я всё ещё не могу поверить, что я так беспечно отнёсся к ней. Сойка ведь — вестница беды. А внизу под картинкой мелким шрифтом пропечатаны слова: «Любая сказка кончается, хорошо или плохо. Наши коты-проводники забрели туда, куда им не стоило, и их последнее путешествие превратилось в кошмар». — Это ведь суеверие. Феликс захлопывает книгу, не в силах больше смотреть на картинку, навевающую плохие воспоминания, и семенит к полке, чтобы поставить на место. — Думаю, такой демон, как Сынмин, не равнодушен к символизму. Феликс поднимает взгляд на прореху между книгами, в которую он собирался поставить сказку о котах, и видит два безжизненных глаза, в которых вяло отражалось солнце. — Сынмин точно на такое способен, — Чан усмехается. Книга выпадает из рук Феликса, а со стороны стеллажа доносится противный скрежет и протяжный вой. Минхо и Чан испуганно поворачиваются в сторону Феликса и, видя, как он в шоке пятится спиной назад, подбегают к нему. — Что там? Феликсу не нужно отвечать: полки с книгами падают, растворяясь в воздухе, и открывают взору проводников и дини ши посиневший труп женщины, одетый в разорванные тряпки, покрытые слоем чёрной пыли и земли. Она с трудом отталкивается от стены, и когда опора за спиной исчезает, голова безвольно падает набок. Шея сломана. — Мама? Феликс и Минхо произносят почти в унисон, не веря своим глазам. Женщина, которая в прошлом была полна жизни, добра и любви, смотрела на собственных сыновей с презрением и злобой, от которой кровь в жилах стыла и накатывала горькая обида. — Ты-ы, — женщина делает первый шаг — неуверенный и нестойкий — и показывает пальцем на Минхо, — из-за тебя мы погибли-и. — Ч-что? — Минхо опешил: он не ожидал, что труп заговорит. — Ты мог нас спасти, у тебя было достаточно сил, — женщина плюётся желчью, кряхтит подобно старой иве на сильном ветру; её ноги еле-еле волочатся по полу. — Я обучила тебя всему, а ты! Вот как ты отплатил. Чан делает шаг вперёд, закрывая собой проводников, лишившихся дара речи и всё ещё не верящим своим глазам. И хорошо, что они им не верили: то была не их настоящая мать, а испорченная и загноившаяся в вечной темноте душа. Труп не обращает на Чана никакого внимания. Она поворачивает голову из одного неестественного положения в другое, обращая холодный взор на Феликса. — А ты-ы, — женщина закатывается жутким смехом, от которого даже у Чана мурашки пошли, — ты как был бесполезным клочком шерсти, который постоянно прятался за своим братом, так им и остался. Минхо хватает Феликса за руку, держа его на месте, и чувствует, как его тело напряглось и задрожало. Чан качает головой, и очередная зелёная сфера появляется в его ладони. — Хорош говорить устами светлого человека, чёрт неотёсанный, — и обливает труп салатовым свечением. Нежный свет обволакивает синюю кожу и будто бы снимает её — мёртвое и холодное тело женщины уменьшается в размерах и приобретает форму чёрной кошки, устало лежащей на боку. Она судорожно дышала — её усы слабо подрагивали. — Когда существа умирают от руки демона, подобного Сынмину, их души становятся неупокоенными и чернеют с каждым днём, — Чан поворачивается лицом к проводникам. — То, что она сказала вам — неправда. Кошка слабо мяукает. Феликс всхлипывает и рассыпается на мириады зелёных крупиц — юноша стал котом. Минхо незамедлительно следует его примеру, и два кота шустро подбегают к кошке и утыкаются мордочками в её голову. Чан немо наблюдает за раскрывшейся перед ним картиной. Проводники едва слышно мяукают, общаясь друг с другом, пару раз раздаётся пронзительный звук — Феликс трётся носом о нос матери и плачет; Минхо переплёл свой хвост с хвостом кошки и тихо сидел рядом, отрешённо смотря на то, как тяжело вздымалась её грудная клетка. Нет ничего хуже, чем получить возможность снова встретиться с умершим, что некогда был для тебя целым миром. Чан закусывает губу, когда видит, как Феликс цепляется за эту возможность: он обнюхивает кошку со всех сторон, мягко касается её лапками, утыкается головой в живот. Он мурчит громко, но этот звук звучит до болезненного грустно. Минхо вопросительно мяукает и делает это тихо и аккуратно, будто боится ранить слабое кошачье тело; кошка отвечает ему ломанно, хрипло, и он словно кивает. Подойдя к морде матери, он в последний раз касается её носа своим и возвращается в человеческое тело. Минхо, не церемонясь, берёт Феликса на руки, выслушивает гневную тираду на кошачьем, крепко хватает лапы, на которых опасно выпустились когти, и со слезами на глазах внимательно следит за тем, как чёрная кошка разлетается сотнями маленьких бабочек всех оттенков зелёного. — Теперь она наконец-то на радуге. Кот на руках Минхо успокаивается — голова то и дело крутится во все стороны, стремясь уследить за каждой изумрудной красавицей — и, грозно шикнув в последний раз, обмякает. — Здесь какой-то люк. Чан вклинивается в разговор аккуратно: не желая больше задевать душетрепещущую тему, он подходит к поломанному стеллажу и открывает железную крышку. В это время проводники не сдвигаются с места. Чан оборачивается и становится свидетелем безмолвного разговора: Минхо мягко гладит кота между ушей и смотрит ему в глаза, пока второй раздражённо бьёт хвостом по животу старшего. Постепенно движения распушившегося хвоста сходят на нет, и Феликс покорно утыкается носом в руку брата. Оказавшись на полу, младший сиеминутно возвращается в человеческую форму. Выглядел он неважно. Уставший взгляд, понурое лицо, сгорбленная спина. Слёзы, что застыли во всегда горящих жизнью глазах. Красный вздёрнутый нос, всё ещё воротящийся от непрекращающихся всхлипов. — Что там? — голос Феликса осип и стал чуточку выше. — Любимое место Ким Сынмина — озеро в лесной глуши. Но оно совсем другое. — Другое? — Минхо включается в обсуждение. — Некоторые детали искажены тьмой. Минхо хмыкает и подходит ближе к люку, заглядывая в него. — Когда демоны и другие существа, способные управлять сном, создают локации, они стараются исключить любую вероятность того, что человек поймёт, что он не в привычном для себя месте. Здесь же — куски голой материи, — он показывает пальцем на чёрно-фиолетовые вытянутые пирамидки, которые должны были стать высокими деревьями, и на чёрные лужи на песке и траве, напоминающие разлитую нефть. — Скорее всего, наш уважаемый демон либо не стал стараться для нас... — Очень грубо с его стороны, — кисло произносит Чан. — ...либо он находится в крайне уязвимой позиции, и потому его сила нестабильна. — Нестабильна? — в голосе Феликса — отчаянная надежда. Либо наоборот — умело скрытый страх. — Я не ощутил никаких перемен в энергетическим поле, соответственно Сынмин ещё не приступил ритуалу, однако, — поясняет Чан, и одна из пирамид искажается, — мы должны торопиться. Демон будто бы в состоянии предвкушения находится... — Обезумевшей радости, я бы сказал. Чан улыбается одними уголками губ на комментарий Минхо. — Хочешь испортить ему праздник, Минхо-я? — Знал бы ты насколько. — Тогда вперёд. Один слой, и мы будем дышать Ким Сынмину в затылок. Старшие обмениваются коварными улыбками, явно взбудораженные возможностью ответить демону за все страдания. Феликс наблюдает за их идиллией с завистью и болью в сердце. Его Хёнджин где-то там, в темноте, в руках демона, что будто бы зависим от него. Хёнджину наверняка больно и страшно, и всё, что он может делать — плакать и отчаянно звать на помощь. Феликс слышит. Слышит его тихие завывания, подобно зимнему ветру, когда воздух трещит из-за мороза. Он чувствует его промозглым страх, боль в районе рёбер — от осознания того, что Сынмин причинил ему боль, становилось дурно, а голову постепенно застилал праведный гнев. Как какой-то демон, неважно, всемогущий он или не очень, управлять жизнями людей? Кем он возомнил себя, считая, что может с лёгкостью избавляться от всего живого по одному только своему желанию? Кто ему позволил? Мама сказала, чтобы они отомстили за неё. Мама сказала, что они не виноваты в том, что Сынмин обижен на весь мир, что она и отец погибли от его холодных рук. Никто не виноват. Только сам демон. Мама сказала оставаться сильным и идти до конца, «ведь впереди тот, кто позволил тебе взглянуть на мир совсем иначе». Феликс скучает по маме. Те бабочки, на которые рассыпалось кошачье тело, стали лезвиями, что расцарапали его живот изнутри. Мама сказала не горевать и идти дальше. Мама сказала, что она всегда будет рядом. Даже если теперь она на радуге. — Феликс? — Минхо тихо зовёт его, подойдя ближе и мягко положив ладонь на плечо. — Нам пора идти. Ты готов? Феликс сглатывает комок, всё это время душащий его, и решительно кивает. Мама верит в него и считает сильным, даже сильнее Минхо. Она сама так сказала. Феликс должен соответствовать её словам, показать ей, внимательно наблюдающей сверху, что она права. Минхо ободряюще улыбается, видя возродившуюся решительность в глазах брата. Они проходят через люк и приземляются на дно высохшего озера.

***

Лес сменялся на котловину озера несколько раз. Казалось, они были на маленьком шаре, и раз за разом возвращались туда, откуда пришли. — А он любит играть на нервах, — вздыхает Чан, когда они в очередной раз оказываются перед высохшим озером. — Немудрено, что люди так легко сходят с ума. — Проводники тоже могут, — уныло лепечет Минхо. Чан обеспокоенно оглядывается, его губы приоткрываются в желании высказаться, но решает промолчать. Феликс падает коленями в песок и бездумно смотрит на руки, зарытые в молочных песчинках, и вздыхает устало. Он думает, сомкнув губы и прикрыв глаза. Последние несколько минут он слышит приглушённый плач где-то на задворках его сознания, а в груди болит и разливается колючее отчаяние. — Мы близко, я чувствую. Конец Хёнджина, если мы не поторопимся — тоже. — Ты его слышишь? — Минхо резко поворачивает голову в его сторону, подобно коту, услышавшему интересующий его звук. Чан вопросительно поднимает бровь. — Он зовёт меня, и это очень... душераздирающе. — Ты можешь пойти на его зов? — Чан подходит ближе и присаживается рядом на корточки. — Не факт, что он приведёт нас туда, куда нужно. Здешнее пространство находится под контролем своего создателя, и он наверняка рассеял сигнал. — Но ведь зов ты услышал только сейчас? — Чан заглядывает в его лицо, замечает слезинки, застывшие в уголках, и застывает. — Феликс? Мимо проходит, срываясь на бег, Минхо. — Узел где-то здесь. — Да, — Феликс шепчет; на песке появляется два тёмных влажных круга. — Под ногами. В земле. Подо мной. Внезапно раздаётся взрыв, Феликса и Чана подкидывает в воздух вместе со столбом песка и земли. Пыль и гул застилают озёрный берег, и Минхо испуганно оборачивается. Перед ним в воздухе предстаёт демон, но не обычный — он крупнее, выглядит более угрожающе и гораздо сильнее низших тварей. Фиолетовые одежды струятся вдоль его вытянутого тела, в одной руке шипит тёмной магией копьё, а лицо покрыто чёрной маской, за которой изворачиваются бесформенные щупальца. — Твою мать. Минхо успевает отскочить в сторону — копьё вонзается в мягкий песок и опасно гудит, вызывая в Минхо злобное шипение. Он бежит, на ходу перевоплощаясь в кота — в маленький пушистый комочек попасть куда сложнее, чем во взрослого крепкого мужчину. — Какой приятный сюрприз, — Чан откашливается, сплёвывает песок, осевший на языке, и поднимается в воздух, оказываясь наравне с молчаливым демоном. — Я как раз хотел опробовать свой новый кинжал из нефрита. Ищите узел, я им займусь. — Кинжал против копья? Это кошачий усик против бивня мамонта, — голос Минхо звучит в голове Чана, и тот усмехается вслух. — Кошачий ус из нас двоих только у тебя, Минхо-я. — Зато какой. Чан смеётся сильнее, сбивая с толку демона, что уже взял копьё в руку и начал замахиваться, чтобы бросить его снова. — Мы об одних усах говорим? Смех Минхо эхом раздаётся в его голове, и Чан, покачав головой, подлетает к демону ближе. — Посмотрим, на что мой кошачий ус способен. Минхо бежит к Феликсу — его откинуло аж в котловину. Тот беспечно вылизывается — видимо, чтобы смягчить удар, перевоплотился во время полёта, и теперь моется. Он, увидев брата, вскакивает на все четыре лапы. — Узел под землёй, — мяукает Феликс, нервно махая хвостом, — там, откуда вылетел демон. — Ты его дразнил, чтобы он показался? Феликс самодовольно мяукает, взмахивает хвостом, и бежит к стенке котловины, взбираясь наверх — в первые ряды на жаркое представление — бойню между богом, отрёкшимся от титула, и молчаливым демоном. Минхо не спеша следует за ним. Пока в небе взрываются всполохи зелёного и чёрного и слышится лязганье оружия, Феликс семенит к дыре, зияющей под местом боевых действий. Он видит разрез, истекающий фиолетовым искаженным пространством, и плач в его голове становится громче. — Чёрт, — мяуканье Феликса теряется в звуках боях; сзади тут же появляется Минхо и беспокойно ведёт головой. — Мы буквально в одном шаге. — Я помогу Чану- Феликс не успевает даже моргнуть — чёрный кот скачет по воздуху, поднимаясь к демону, который совершенно не подозревает о том, что совсем скоро его погрубевшую кожу разрежут кошачьи коготки. Он видит, как Минхо злобно замахивается, как Чан кружит вокруг демона, укутывая его в зелёный вихрь и изрезая плоть кинжалом. Капли цвета нефти разбрызгиваются вокруг, но, казалось, будто демону было совсем плевать на раны. Чан недовольно цокает, полосует демоническую плоть ещё несколько раз, и понимает, что когти Минхо доставляют демону и то больше вреда, чем его кажущийся пластиковым кинжал. — Недоработал. Жаль, — Чан вздыхает драматично и убирает оружие в ножны. — Тогда старым добрым методом. Ты как предпочитаешь? Медленно или быстро? Демон пытается прогнать Минхо, что безостановочно царапает ему плечи и спину — на вопрос Чана он отвечает воплем, от которого встрепенулся безжизненный лес. — Быстро? Как хорошо, что мысли гениев сходятся. Приятно, иметь с тобой дело, демонёнок. Одной ослепительной вспышки достаточно, чтобы шипящее копьё выпало из дрожащей руки демона, а сам он потерялся в пространстве и упал точно в разрез, охотно открывшийся перед знакомым существом. Минхо устало спускается на землю, медленно моргает и нервно машет хвостом, поднимая за собой облака песка. Песчинки сыпятся прямиком на Феликса, и тот недовольно шипит. Чан некоторое время висит в воздухе и рассматривает узел, что вибрировал угрожающе и отнюдь не приглашающе. Он щурится, пытается рассмотреть что-то через приоткрытые створки, но видит лишь темноту, в которой даже чёрт ногу сломит. Минхо упрекающе мяукает, и Чан, улыбающийся одними уголками губ, приземляется рядом с ними. — Готовы? — Феликс, уже в форме человека, появляется сбоку от него. Он напряжён и даже немного напуган: глаза у него стали больше, сильнее заблестели, челюсти сомкнулись с большой силой, отчего за скулах заметно играли желваки. Чану казалось, что он видел, как самые ужасные сценарии проносятся в его голове. — Мог и не спрашивать, — Минхо уверенно шагает вперёд, к свежей дыре в земле, и остальные, заметив, что он не собирается останавливаться, следуют за ним. Через несколько секунд все трое шагают вперёд в неизвестность, к разлому, что сочится страхом, болью и злом; к разлому, что разделяет их от финального испытания. К разлому, пройдя через который, Феликс наконец-то увидит Хёнджина, что жалобно зовёт его всё это время. Я близко, Хёнджин. Пространство вокруг искажается, стонет и гудит — так и намекает, что дальше их ждёт нечто страшное — переливается оттенками фиолетового, опасно блестит и закручивается в спираль. Раздаётся хлопок, и всякий цвет растворяется в кромешной темноте. Феликс не чувствует ничего под ногами, пространство пустое, бесконечное и холодное — кожа покрывается мурашками. Тишина давит на уши, будто вливается в ушные проходы густой смолой. Ему кажется, что он совсем один. — На твоём месте я бы не стал терять сознание. Это твоя последняя возможность почувствовать что-то в человеческом обличии. Почувствовать боль в её истинном виде. Почувствовать своё тело, что верно служило тебе все эти годы. Феликс застывает на месте. Он слышит чужой голос так, будто он исходит совсем недалеко от него. — Не бойся их, Джинни, — Феликс понимает, что голос однозначно принадлежит Сынмину, и его глаза округляются. — Они не причинят тебе вреда. Только помогут быстрее и проще отделиться от твоего тела. Не вошкайся, ага? Феликс оглядывается по сторонам, и он понимает, что это самое глупое, что он мог сделать. Вокруг непроглядная тьма, мёртвая тишина и пугающая пустота, и всё, что он ощущает — едкий жуткий голос, будто бы дразнящий его. А затем до него доносится жалобный вздох, пропитанный болью. Хёнджин. — Вот так. Феликс вновь в кошачьей форме, и, наконец почувствовав хоть какую-то уверенность и опору, наконец обретя способность видеть в темноте и слышать то, что не может человек, злобно шипит. Прямо в пустоте на постаменте лежит Хёнджин, вокруг которого изгибаются щупальца, сотканные из темноты, а рядом с ним величественно возвышается Сынмин. Это выглядело бы комично, если бы не серьёзность и опасность всей ситуации. Самодовольство пропадает с лица демона, и в его чёрном как нефть взгляде читается растерянность. — Ты не должен был добраться до этого места. В ответ Феликс шипит, угрожающе и низко, срывается с места и бежит в их сторону, надеясь допрыгнуть до лица Сынмина и вцепиться в него когтями. Однако Сынмин без какого-либо труда отбрасывает его одним взмахом руки в сторону. Безразличие возвращается на его лицо, и он торжественно усмехается. — А твой котик умница, — его голос пропитан желчью, — смог пробраться сюда в одиночку. Как же много ты для него значишь, Джинни. Феликс снова шипит и опасно мяукает, на что Сынмин лишь скучающе фыркает. — Ты ведь понимаешь, что ничего не сможешь сделать, Феликс? Ты как мошка — неприятно жужжишь над ухом, но не более. Мне ничего не стоит прихлопнуть тебя. Феликс предпринимает ещё одну попытку: несётся к Сынмину что есть мочи, старается увернуться от удара, но здесь, в темноте, в своей стихии, Сынмина просто так не одолеть — он снова отлетает в сторону, но в этот раз обрести равновесии получается намного сложнее. — Ты слаб, Феликс. Твоя целительная травка и изящные коготочки не помогут в бою со мной. Неужели ты не понимаешь? Сынмин оглядывается на Хёнджина, что дышит судорожно и взволнованно, и его челюсть напрягается. — А ещё ты мешаешь. Очень и очень сильно мешаешь, — Сынмин отходит от тела Хёнджина, оставляя щупальца неуверенно витать вокруг тела, и направляется к Феликсу, вставшему на все лапы и внимательно следящему за демоном. — Каждый раз, когда я пытался забрать его, появлялся ты и всё усложнял. Каждый чёртов раз. Твоя дорогая мамочка тебя не учила тому, что влюбляться в людей плохо? Феликс весь вздыбился и опасливо изогнул хвост. — Или ты решил пойти по её стопам? Быть таким же настырным и упрямым, идти до конца, даже если этот конец — глупая смерть? — Сынмин ухмыляется. — На твоём месте я бы слушал своего горячо любимого братика. У Минхо, в отличие от тебя, есть мозги. И сил у него побольше будет. Сынмин присаживается на корточки, тянется рукой Феликсу за шкирку, и тот цепляется за неё когтями и клыками. Демон улыбается и бровью не ведёт. — Бесполезно, котик. Мне даже совсем чуть-чуть не больно. А вот тебе я могу с лёгкостью свернуть шею. Прямо как твоей мамочке, м? — Закрой свой рот. Сынмин застывает и, опешив, оборачивается, совсем забыв про кота, вцепившегося в его руку. — Чан?! Феликс пользуется возможностью и выпускает заблаговременно заготовленный яд через клыки — Сынмин рычит, хватает его за шкирку, отрывая от руки, и отбрасывает в сторону. Демон шипит, потирая место укуса, и едва слышно ругается под нос. — Как видишь, даже такой маленький котёнок может доставить тебе неудобства. — Такое маленькое неудобство ничем не сравнится с такой огромной проблемой, как ты, — бурчит Сынмин, смотря на излучающего зелёное свечение Чана исподлобья. — Какого чёрта ты забыл здесь, дини ши? Чан усмехается и пожимает плечами. — Сам задаюсь этим вопросом. — Ты лукавишь, — Сынмин выпрямляется и перестаёт тереть руку — по его взгляду было понятно, что яд всё ещё доставляет ему дискомфорт, но ему было важно держать лицо. — Ты не попал бы сюда, если бы тебя не провели проводники. Пришёл по мою душу, Чан? — ядовитая усмешка. — Может быть. Их взгляды, тёмные и яростные, встречаются, и Феликс чувствует, как напряжение в этом бесконечном пространстве растёт. Удивительно, как эта пустота вела себя: она не была вакуумом, она была огромным помещением, погружённым во тьму, потому что иначе объяснить работу всех привычных законов физики было невозможно. Феликс оглядывается по сторонам, пытаясь найти Минхо, и замечает его в форме кота, незаметно огибающим постамент с Хёнджином. Феликс некоторое время лежит на месте, перескакивая взглядом между Чаном и Сынмином, метающих молнии, и Минхо, опасливо оглядывающим задремавшие щупальца. — Хочешь реванш? — Хочу заткнуть твой болтливый рот. — Какая прелесть. Ты ведь понимаешь, что просто так его не закроешь? — Ты слишком самоуверен. — А ты забыл, чем кончилась наша последняя встреча. Феликс с любопытством осматривает Чана, вмиг напрягшегося из-за слов демона, и на всякий случай устойчиво встаёт на лапы. — Я прекрасно помню, что тогда случилось. Не пытайся задеть меня. — Но ведь я задел? — Сынмин улыбается гадко, так, будто победил в их словесной перепалке, и медленно надвигается на Чана. Тот сжал ладони в кулаки и пристально смотрел на Сынмина. — Уверен, и в этот раз ничего не изменится. Предлагаю разойтись тихо и с миром, если ты не хочешь свалиться с неба на землю снова. — Я и не поднимался туда, чтобы падать, — бросает Чан. Он наклоняет голову набок, в глазах таинственный блеск, что был виден даже издалека. — Что ты имеешь в виду под «тихо и с миром»? — То, что сейчас ты забираешь своих котов и вы все вместе радостно уходите в закат, — Сынмин подошёл к нему вплотную. Одна из его рук поднимается к шее Чана и легко проглаживает воротник одежды. Следующие слова он произносит заговорщическим шёпотом. — Если среагируешь быстро, так и быть не буду заставлять вас мучаться долго. Я тороплюсь, если ты ещё не понял. — Куда ты торопишься? — Чан тоже отвечает шёпотом и позволяет холодной ладони скользить по ткани его одежды. — Дело жизни и смерти, — он хлопает его по груди пару раз. — Ну так что? По рукам? Чан делает вид, что всерьёз задумывается об этом. Феликс и Минхо выглядывают из-за угла постамента и нервно ведут ушами. К несчастью, Феликс едва слышит, о чём говорят демон и дини ши: до его тонкого слуха доносится тяжёлое дыхание человека, что лежит сейчас здесь, беспомощный и окружённый ледяной тьмой. — Мне приятно, что ты решил дать мне фору, Сынмин, — голос Чана сладкий и томный, — но скажи мне, пожалуйста: ты всегда был таким наивным? Минхо довольно выгибает хвост. — Что? — Ты правда думаешь, что я соглашусь на твои условия? Ты правда думаешь, что мне моя честь важнее человека, что умирает от твоей руки? — Никогда не думал, что жизнь какого-то человечишки будет так волновать тебя. — Он не простой человек, и именно поэтому ты так настойчиво портил ему жизнь всё это время. Сынмин отшатывается, сохраняя безразличное выражение лица, но в его бездонных чернильных глазах мелькает недовольство. Он вздыхает так, будто на его плечах лежит груз всего мира, и давит пальцами на закрытые веки, словно этот разговор утомил его. — Почему ты не мог и дальше торчать в своём дремучем лесу и вырезать коллекцию кинжалов из камней? — Сынмин закидывает голову назад, вперив руки в бока, и качает головой. — Зачем тебе это вообще надо? Усложнять жизнь и мне, и себе. Я не пожалею тебя в этот раз, Чан. — Я и не хочу, чтобы ты жалел меня, Сынмин. Если ты думаешь, что я всё также не способен достойно ответить тебе, то... — Чан скидывает с себя верхний слой одежды, и взгляд Сынмина сверкает готовностью. В этот момент щупальца вокруг постамента рассеиваются в темноте, и Минхо, стараясь не привлекать к себе внимание, возвращается в человеческую форму и осматривает Хёнджина. — Я готов продемонстрировать тебе обратное. — Ты либо глуп, либо самоуверен. — То же я могу сказать и о тебе. Не недооценивай врага своего. — Ты слишком много болтаешь. Волнуешься? Боишься, что снова проиграешь? — Я переживаю из-за другого, — Чан бросает довольный взгляд в сторону Минхо, что аккуратно рассматривает все травмы, полученные Хёнджином; Сынмин следит за его взглядом, и его глаза округляются. — Переживаю, что не покажусь в глазах моих котов тем, кого они во мне видят. Сынмин игнорирует Чана: тьма снова тянет свои лапы к Хёнджину и в этот раз также обвивается вокруг Минхо. Чан замечает это и бросает малахитовый кинжал, что не сработал на демоне из леса, в Сынмина — тот ругается под нос, оборачивается на Чана, смеряя его взглядом полным презрения, и пытается вытащить лезвие, вонзившееся под рёбра — щупальца вянут и отпускают проводника и человека. — Трое против одного. Считаете, что это честно? — Более чем. — Подлецы, — Сынмин наконец достаёт кинжал и бросает его в сторону Чана — тот успешно ловит его и успевает рассмотреть жидкость на лезвии — чернильная, густая и безжизненная. — Кто бы говорил, Сынмин-а, — Чан уверенно направляется к нему, заставляя его чуть попятиться назад. — Использовать умершую мать, чтобы надавить на воспалённые души... Ты жесток. — Я всего лишь хочу добиться своей цели. — На войне все средства хороши, ха? — Чан усмехается, и в его руках появляется серебряное копьё, увитое резьбой в виде плюща и инкрустированное изумрудами. — Ты по праву являешься воплощением дьявола. Такой же аморальный, равнодушный и одинокий, что приходится добывать себе сторонников силой, м? На Сынмине лица нет. Казалось, его кожа ещё больше побелела на несколько оттенков, взгляд опустел до невозможности, а из вечно готового к бойне тела ушла всякая сила. Горькая правда — самое болезненное оружие. Особенно, если кормёжка сладкой ложью была слишком долгой. — Ты пожалеешь о том, что сказал сейчас. Чан равнодушно пожимает плечами. — Давай. И раздаётся первый лязг металла. Проводники больше не теряют ни минуты. — У него несовместимый с жизнью перелом рёбер, — крохотное сердце Феликса уходит в задние лапы. — Кости уткнулись прямо в лёгкие, я понятия не имею, как у него всё ещё получается дышать. Феликс запрыгивает на постамент и наконец видит его: бледного, беспокойного, покрытого испариной и жадно втягивающего воздух маленькими вдохами. У него сердце ноет и паника начинает подниматься в душе — он семенит к его голове, тщательно обнюхивает её и легонько стукается кошачьим носом о чужой. С ресниц Хёнджина срывается слеза. Минхо охает. — Либо всё-таки имею понятие. — Я займусь им. Помоги Чану. Минхо смотрит на Феликса долгие несколько секунд и, кротко кивнув, подрывается с места. Минхо знает, что Феликс отнюдь не слаб. Он знает, на что способен его младший брат. Если он и недостаточно силён, чтобы состязаться с сильнейшим демоном, то он вполне способен оказать поддержку и достойную первую помощь и вернуть к жизни даже того, кто находится в одном шаге от смерти. Спустя мгновение он и Хёнджин оказываются в пузыре: здесь тепло, знакомо пахнет травами и не слышно всего того, что происходит за его пределами. Феликс оглядывается на Чана и Минхо, что ловко отбивают атаки Сынмина, и думает: Хоть бы всё получилось. Хоть бы они победили Сынмина, а он помог Хёнджину очнуться. Пузырь взлетает наверх — медленно и аккуратно, чтобы не доставить лишних неудобств раненному — и отлетает на безопасное расстояние. Феликс делает несколько кругов вокруг парящего Хёнджина, призывает мягкий, нежный вихрь, чьи потоки с осторожностью огибают все суставы, погружая их в целительное тепло. Первое движение мизинчика — и Феликс останавливается, приступая к следующему шагу. — Ещё совсем чуть-чуть, Хёнджин-а. Совсем чуть-чуть и боль прекратится. Феликс аккуратно укладывается на его грудь — настолько аккуратно, насколько это возможно. Хёнджин тяжело вздыхает при первом контакте с чужим телом, и чем больше веса он чувствовал, тем тяжелее становилось его дыхание. Когда Феликс полностью улёгся на его грудную клетку, он хрипло застонал от боли, и Феликс виновато уткнулся носом ему в ключицу. — Прости. Феликс закрывает глаза и сосредотачивается, оставляя всё позади. Сейчас важно направить все свои силы на то, чтобы помочь Хёнджину, чтобы исцелить его раненое тело. Чтобы дать ему понять, что он, Феликс, рядом. Что он всегда был рядом. Что он всегда поможет и достанет его даже из глубин его собственного сознания. Что ради него он готов пройти через боль и страдания, через унижения и мерзкую снисходительность. Феликс греет его, успокаивает своим спокойным сердцебиением, обволакивает ароматом, что Хёнджину уже так знаком. Он чувствует, как тяжело вздымается его грудь, как судорожно подрагивает кадык; он слышит слабый скулёж — ему невыносимо больно от того, что он не может помочь ему быстрее. За пузырём переливаются все оттенки зелёного, слышится приглушённая ругань и глухие удары, смазанные ругательства и утробное рычание. Феликс переживает за Чана и Минхо, однако ему нельзя волноваться — одна неверная мысль, одно малейшее беспокойство, и всё будет бесполезно. Он верит, что они справятся. Феликс хочет, чтобы они справились. Он не выдержит, если они проиграют, и бедный-бедный Хёнджин будет предан темноте, а они — забвению. Хвост Феликс аккуратно оборачивается вокруг запястья Хёнджина — жест, от которого ему самому почему-то стало волнительно. Феликс лежит, рассматривает острый подборок и осунувшиеся щёки Хёнджина и думает. Прошло не так много времени с момента их первой встречи, но уже сейчас Феликс был готов сказать, что потеряй он Хёнджина — и его жизнь станет настоящим адом. Он не переживёт, если у него заберут человека, из-за которого он вновь заинтересовался в жизни. Феликс не сможет продолжать существовать, зная, что рядом с ним мог бы быть человек, который бы небрежно рисовал его на лекциях, с аппетитом ел приготовленные им обеды, так просто смеялся с его странных шуток и смущался с самых обычных комплиментов. Феликс бы не выдержал, если бы он не мог больше видеть Хёнджина во всех амплуа: спокойным, сосредоточенным, серьёзным, радостным, довольным, влюблённым. Феликс, скорее, сам себя убьёт, чем продолжит бесцельно скитаться по мирам, помогая другим, просто потому что он таким родился. Невольно он выпускает когти и легонько впивается ими в открытое пространство кожи Хёнджина между ключицами — там, где лежало нагретое колечко, некогда им подаренное. Феликс никогда не был собственником, но сейчас, когда ситуация слишком нестабильная и её исход не ясен, он готов драться за то, чтобы Хёнджин был рядом. Феликс начинает мурчать. Громко, но нежно. Ощутимо, но с осторожностью. Он проминает когтями кожу между его ключиц, лениво трётся мордочкой о плечо. Хёнджин выдыхает с облегчением и вдыхает полной грудью. В пузыре эхом раздаётся кашель, влажный и свистящий, и Феликс наконец позволяет себе расслабиться. Получилось. Что бы Сынмин ни говорил, но лекарь из него непревзойдённый. Проводники в принципе целителями не считаются, а Феликс способен залечивать даже самые невозможные раны. — Ф- кха, — тело Хёнджина медленно опускается на дно пузыря, и он открывает глаза, видя перед собой мерцающую мыльную границу. — Феликс? Т-ты? Как? Я- Феликс поднимается с его груди, топает выше, к лицу, и прижимается носом к его, не желая отрываться в ближайшее время. Дрожащие от слабости руки Хёнджина ложатся на его бока и едва ощутимо поглаживают, отчего мурчание Феликса становится ещё громче. На щеках Хёнджина появляются влажные дорожки — он не может сдерживать слёзы, когда рядом с ним тот, кто из раза в раз спасал его, а в этот раз и вовсе вытянул из вечного забвения. Он шмыгает носом, как дитя, усиленнее проглаживает кошачью шерсть, зарываясь в неё пальцами, и жадно вдыхает родной аромат. Спустя некоторое время он оборачивает руки вокруг кота и прижимает его к себе как можно ближе, позволяя себе плакать навзрыд. Хёнджин знает, что ещё не всё кончено. Он слышит, что за пределами пузыря идёт бой, и он слышит, как Сынмин становится яростнее с каждой отражённой и принятой атакой. Он понимает, что шансы на победу малы, несмотря на то, что с ними Чан, способный обуздать силу Сынмина. Хёнджин плачет, утыкается в кошачью шею и прислушивается к нежному мурчанию. Внезапно вес на нём увеличивается, и вместо кота на нём сидит верхом Феликс — он абсолютно такой же, никак не поменялся, только взгляд стал в разы серьёзнее. Хёнджин смотрит на него глазами по пять копеек, и не может перестать думать, что это плод его больного воображения. Его успокаивает только одно: Феликс в его воображении солнечный и хитрый, кокетливый и всегда уверенный в себе; сейчас же Феликс уставший и беспокойный. Под его глазами залегли тени, в глазах появилось выраженные страх и волнение. Они смотрят друг другу в глаза долгие минуты, видят в них слишком много, чего не скажешь словами; руки Хёнджина покоятся на его талии, ладони Феликса крепко оборачиваются вокруг шеи. С каждой секундой их лица становятся всё ближе и ближе, и в конце концов их губы встречаются. Касание почти целомудренное, если бы не вспыхнувшая через мгновение страсть. Поцелуй голодный, влажный; их зубы стучат друг о друга, зубы больно цепляются за язык, но им плевать. Куда важнее то, что в поцелуй вложено волнение друг за друга, страх за то, как сложатся события дальше, печаль из-за болезненной разлуки, злость на общего врага, надежда на лучший исход и симпатия, которая стремительно перерастает в нечто большее и крепкое. Им тепло и хорошо; от поцелуя всё внутри горит и стягивает, кожа становится подобной оголённому проводу. Горячие руки сильнее сжимаются на талии, и Феликс тает, теряет твёрдость ума, растворяется в охватившем его чувстве спокойствия. Хёнджин разрывает поцелуй и смотрит на него стеклянными из-за слёз глазами. — Я так скучал... — он икает из-за слёз, неуверенно гладит его спину. — Я думал, что мне действительно конец. Я- я был уверен, что... что останусь здесь навсегда... — всхлип, от которого внутри Феликса всё переворачивается. Он поднимает ладони выше, оглаживает его челюсть, водит большими пальцами по скулам и слушает. — Я столько видел, Ликс-и. Я видел и слышал то, до чего мой мозг не мог додуматься. Я опаснее всех вас вместе взятых, я чудовище, я- — Тише, Хёнджин-ни, тише, — Феликс невесомо целует его в щёку. — Что ты имеешь в виду? Хёнджин захлёбывается в слезах и злобно отворачивается: он устал плакать, особенно — перед Феликсом. — Я не знаю, что это было. Будто бы Сынмин показал мне прошлое моих предков. Приоткрыл крышку шкатулки, в которой было спрятано то, от чего меня пытались отгородить, — Феликс продолжает нежно гладить его щёки, и от этого Хёнджин плачет только больше. — Они были даже хуже Сынмина. Один их взгляд — и ты уже их марионетка. Я не хочу быть таким, я не хочу становится монстром, я не хоч- Феликс поворачивает его голову и снова целует. Хёнджин хватается за его предплечья и заметно расслабляется. Феликс отрывается и смотрит на него знакомым взглядом — уверенным и смелым. — Почему ты решил, что будешь таким же? — Феликс шепчет ему в губы тоном, какой обычно используют при разговорах с детьми. — Сынмин убедил тебя в этом? Хочешь раскрою тебе секрет? Глаза Хёнджина круглые и крупные, а сам он выглядит до невозможного хрупко. — Силу, которая в тебе заложена, ещё нужно развить. Ты не станешь таким, как твои предки, просто потому что они твои родственники. Пока ты контролируешь себя и своё сознание, тебе решать, как её использовать. — Но Сынмин... — Сынмин хочет слить ваши души воедино. Конечно же он подомнёт твою силу так, как это будет угодно ему. Даже не слушай его. Хёнджин, запутавшийся и обманутый, смотрит на Феликса так, словно он его единственное спасение. Их взгляды прикованы друг другу, и они могут видеть всё то, что было недосказано либо только собирается стать облачённым в слова. Хёнджину хочется сказать, что Феликс стал для него настоящим спасением во всех смыслах, что он для него самое настоящее солнце, что светит даже в пасмурную погоду, что он его боится потерять и... Пузырь лопается. Феликс и Хёнджин левитируют в пространстве, в которое их бесцеремонно вернули из их безопасного мирка. — Наласкались, голубки? Голос Сынмина стал значительно ниже и яростнее. На его коже выступили чернильные вены, а под глазами появились бордовые тени. В его руке обычное чёрное копьё безо всяких прикрас. За ним на корточках сидит Чан, склонившись над Минхо, и судорожно похлопывает его по щекам: у проводника закрыты веки. Сердце Феликса уходит в пятки. — Хёнджин, будь хорошим мальчиком, подойди ко мне, если ты не хочешь, чтобы я снова переломал тебе рёбра. Внутри Феликса зарождается паника. — Ты не посмеешь. Сынмин переводит на него взгляд и вопросительно выгибает бровь. — Я с тобой разговариваю? — Всё, что касается Хёнджина, касается и меня. — Вот оно что, — Сынмин улыбается жутко и надвигается на Феликса. — Тебе тоже сломать рёбра? Мне не сложно, котик. — Попробуй, демонёнок. Боюсь, ты меня сильно недооцениваешь. — Понтуешься перед своим возлюбленным? — Сынмин кривит губы. — Как жалко. — Всё ещё считаешь меня слабым? — Я не просто считаю, я подтвердил это на опыте. Отшвырнуть тебя в сторону не стоит мне ничего. — Не думаешь, что я тебе поддавался? — Я читаю тебя, как открытую книгу, Феликс. А теперь прекрати отнимать моё время. Феликс цокает и закатывает глаза — откуда в нём эта безумная храбрость? — и Сынмин сильнее сжимает копьё в ладони. Феликс только хочет сказать следующую реплику, надеясь потянуть время ещё больше (как же он надеятся, что Чану получается приводить Минхо в сознание), как слышит абсолютно неожиданное: — Почему ты постоянно так нахально ведёшь себя? — Хёнджин встревает в разговор, чем получает удивлённые взгляды обоих. — Что? — Сынмин сбит с толку: за всё то время, что он преследовал Хёнджина, тот ни разу не осмеливался сказать ему что-то подобное. — Я понимаю, что ты силён и почти непобедим, но почему ты позволяешь себе подобные комментарии? — Хёнджин, то, что ты говоришь сейчас — полный абсурд. Прекращай свой жалкий спектакль и делай, что я скажу. — Нет. — Хёнджин, — Сынмин опасно сжимает челюсти. — Я не хочу больше бояться тебя и идти у тебя на поводу. Сынмин вздыхает и обращается к Феликсу: — Что ты наговорил ему, м? Откуда в нём столько смехотворной смелости? — Оттуда же, откуда вся твоя самоуверенность. — Неужели котики не такие бесполезные? Я впечатлён. Убедить воробья в том, что он грозный орёл... Даже мне такое не удавалось. Феликс нетерпеливо вздыхает и замахивается рукой, в которой появляется его верный острозаточенный кинжал. — Как же ты меня зае- — Феликс, — голос Хёнджина заставляет его остановиться на полпути и оглянуться на него, — пожалуйста, отойди. Это моя битва. Во взгляде Феликса непонимание и растерянность. — Но, Хёнджин... — Пожалуйста, Ликс-и. Просто поверь в меня и дай мне шанс. Позволь мне доказать тебе, что я способен гораздо на большее, чем на слёзы и страх. — Тебе не нужно ничего доказывать, Хёнджин. Я и так знаю, что ты сильный- — Какая прелесть, — Сынмин улюлюкает и качает головой. — Прямо-таки сцена из драмы. — Тогда я не буду доказывать. Просто дай мне покончить с тем, что началось из-за меня. Феликс опускает руку с кинжалом и неуверенно кивает. Несмотря на то, что он правда верил в Хёнджина и доверял ему, он не имел понятия, как Хёнджин собирался бороться с тем, кто с лёгкостью управлял им, как марионеткой. Сынмин поражён: то, с какой лёгкостью Хёнджин сумел уговорить Феликса отойти в сторону, восхищало. — Я думаю, ты понимаешь, что не сможешь покончить со мной. — Почему ты так уверен в этом, Сынмин? — Хёнджин уверенно делает шаг в его направлении и бесстрашно смотрит в его бездонные глаза. — Ты обычный человек, Хёнджин. Ты не сможешь на мне и царапины оставить. — Стал бы ты так настойчиво охотиться за обычным человеком? Сынмин поджимает губы. — Ты выносливый и крепкий, твоё тело хороший сосуд. — Но я ведь не один такой. Причина в другом. И ты мне её показал, — Хёнджин подходит ещё ближе, и Сынмин, на удивление Феликса и Чана, повернувшегося в их сторону в этот момент, напрягается. — Как ты вообще посмел это сделать? Они специально сделали так, чтобы я всю жизнь не догадывался о своих корнях, чтобы положить конец кровожадному роду. А ты... Ты пошёл против их воли. — Против чей воли, Джинни? Ты бредишь? Иллитиды давно вымерли, последнее упоминание о них датируются сотнями лет назад. Ты всего лишь несёшь в себе частичку их энергии, которую ещё только предстоит раскрыть. Повторяю — ты сосуд. Не более. Хёнджин усмехается, и Феликс встречается с напуганным взглядом Чана. — Почему тогда я слышу совсем иное? — Что ты слышишь? Хёнджин, не пытайся меня сбить с толку, этим ты только выставляешь себя дураком. Хёнджин качает головой и вздыхает устало: когда его начнут воспринимать всерьёз? Он огибает Сынмина, шагая медленно и размеренно, под свой собственный ритм, от которого можно было с ума сойти — каким-то образом стук его шагов начал звучать в пустом пространстве. Сынмин всерьёз опешил. — Меня забавляет то, как ты пытаешься сохранить частицы самообладания, Сынмин, — голос Хёнджина стал бурчать подобно перекату камней в пещере, и все присутствующие понимают — перед ними не Хёнджин. Либо версия Хёнджина, которую они никогда не видели. — Но не пытайся делать этого. Я всё равно чувствую твой страх и слышу, как мысли сменяют одна другую в твоей голове. Феликс судорожно сглатывает. Он делает шаг назад и хочет медленно пойти в сторону Чана и Минхо, что стал тихо откашливаться и вяло шевелить ногами, но: — Феликс. Он застывает на месте. Медленно поворачивается в сторону Хёнджина и встречается с ним взглядом. В его глазах буквально видны мудрость всех лет, события, произошедшие за всю историю человечества, и сила, которую Феликсу ещё ни разу не удавалось видеть. — Не уходи. Останься рядом со мной, — Феликс глупо хлопает ресницами и едва различает слова, произнесённые Хёнджином. Тот мягко и тепло улыбается, и внутри Феликса будто бы воспрянули десятки бабочек. — Ты придаёшь мне сил. И тогда Феликс понимает, что Хёнджин действительно один из самых сильных людей, которых ему удавалось повстречать в течение своей долгой жизни. Он всё ещё не до конца понимает, что произошло с Хёнджином, что он услышал и узнал о себе, пока они усиленно пробирались до него, он не понимает, что происходит с Хёнджин прямо сейчас, но это явно что-то более опасное, чем демон, стоящий в середине пустоты. Это что-то, что должно было охватить Хёнджина целиком, объять его и просочиться внутрь, захватить контроль над ним и стать его частью. Это то, что таилось в нём все годы его жизни ради его же блага, но в итоге выплыло наружу благодаря беспечности обиженного на весь мир демона. Однако Хёнджин смог покорить эту, казалось бы, необузданную силу. Смог принять её так, чтобы она была его частью, его помощником, а не его хозяйкой. Он способен контролировать её, использовать в своих интересах и при этом оставаться самим собой. По крайней мере, сейчас Феликс видел именно это. И он гордился Хёнджином. Феликс кивает и неловко заходит за спину Хёнджина, ощущая прилив безопасности, которую он чувствовал в последний раз, по ощущениям, очень и очень давно, и невольно улыбается, когда Хёнджин протягивает за спину руку, призывая вложить в неё свою. Феликс переплетает их пальцы и закусывает губу, чувствуя жар на щеках. Впервые он почувствовал себя на месте, на котором всегда оказывался Хёнджин, и это... поразительно. — Вы омерзительны, — бурчит Сынмин, покрепче перехватывая копьё. — Ты всего лишь завидуешь, Сынмин-ни, — Феликс слышит улыбку в голосе Хёнджина, а затем их пальцы расплетаются, и Хёнджин ступает к демону. — Ну что, закончим? — Мы ещё не начали, Джинни. — Тогда начнём и быстро закончим? — Как же меня раздражает твоя самоуверенность, Хёнджин. Ты мне больше нравился слабым и напуганным. Хёнджин выгибает бровь в немом вопросе и подходит к Сынмину вплотную. Тот выставляет копьё вперёд так, что его кончик утыкаются точно в кадык Хёнджина. Кожа на его шее от давления натягивается, и Феликс и Чан задерживают дыхание. — Убери. И в этот момент все находящиеся в пустом пространстве ощутили лёгкую ударную волну, вызвавшую очень неприятные мурашки. Что Феликс, что Чан — оба смотрели, выпучив глаза, на Сынмина, послушно отставляющего копьё в сторону. Минхо и вовсе очнулся от такого мощного воздействия, закашлявшись. — А теперь брось. Оно тебе больше не пригодится. Сынмин делает так, как ему сказано. Пока его тело беспрекословно слушалось команды перед ним стоящего Хёнджина, по его глазам было видно, что он ещё был способен воспринимать происходящее — в них блестели страх и непонимание. — Ч-что? Как ты? — Сынмин может заикаться? — Чан удивлённо шепчет, поглаживая Минхо по груди — помогает справиться с кашлем — и всё ещё наблюдая за демоном и Хёнджином. — Кажется, ты не такой уж и всезнайка, как думал? Я ведь сказал, внутри меня была не просто частица энергии, а полноценная дремавшая сущность. — Н-но это невозможно... — Молчать, — взгляд Хёнджина потемнел и потяжелел, и Феликс мог с уверенностью сказать, что Сынмин чувствовал себя меньше, чем он есть на самом деле. — Чан-а. Чан вскидывает голову, встречаясь взглядом с Хёнджином, и тут же поднимается на ноги. — Что нужно сделать, чтобы ты заточил его душу? Чан видит, как Сынмин начинает в открытую дрожать от страха, и он бы соврал, если бы сказал, что не почувствовал удовольствие, наблюдая за этим. — Прежде всего, его необходимо довести до пограничного состояния между жизнью и смертью. Только затем можно будет отделять душу. Хёнджин думает, кусая щёку изнутри. — Кто хочет этим заняться? — Хёнджин поворачивается к Феликсу. — Хочешь выместить на нём всю накопившуюся злость? Феликс улыбается одними уголками губ и качает головой. — Минхо хотел. Мне достаточно будет посмотреть на то, как Сынмин получает по заслугам. Хёнджин фыркает и тянется рукой к его щеке. Она прохладная и шершавая от всей той пыли и песка, которые Феликс собрал, пока добирался до этого места. Хёнджин гладит её ласково, спускается к подбородку, ведя большим пальцем по нижней губе, и внимательно наблюдает за тем, как она оттопыривается под лёгким давлением. Феликс испускает судорожный вздох, когда он видит, как Хёнджин почти завороженно смотрит на его губы. — Чистая душа, — Феликсу хочется захныкать от того, насколько этот Хёнджин другой, но он сдерживается и опускает взгляд вниз. Хёнджин мягко улыбается. — Тогда помоги Минхо, и пусть он сделает то, что так сильно хотел. Чан, наблюдающий за всем с нескрываемым удивлением, наконец возвращает себе самообладание. — Почему ты этого не сделаешь? Он ведь заставлял тебя страдать. Уверен, ты можешь устроить ему настоящий ад. — Я не буду опускаться до его уровня, — Сынмин, осевший на пол, опускает голову и смотрит в одну точку. — Я уверен: показать ему, что с большой силой можно вести себя иначе, ранит его больше, чем пинок в солнечное сплетение. — Ты жалкий трус. Хёнджин переводит на него взгляд и усаживается перед ним на корточки. Он поднимает его голову за подбородок и смеряет его убийственным взглядом. Из-за него по спине Феликса бегут мурашки, пока он поглаживает шею и грудную клетку Минхо и помогает ему уверенно встать на ноги. — Я бы хотел узнать, почему ты так думаешь, но мне, по правде говоря, совсем не интересно. — Можешь только давить своей ублюдской силой мысли. Спорим, что твоя пощёчина по силе сравнима с ударом младенца? Хёнджин продолжает внимательно разглядывать его лицо и подмечает детали, которые не видел до этого. Оказывается, на правой щеке демона есть тусклая родинка, а между его бровями залегли морщины, что стали выразительнее из-за злобного выражения лица. — Говорю же, хах, — Сынмин позволяет себе усмехнуться, — ты не способен и пальцем меня тронуть. — Я могу, но не хочу. Это противоречит моим принципам. — Главная отговорка всех трусов. Хёнджин устало качает головой и отстраняется. — Минхо, — он отходит в сторону, и перед Сынмином предстаёт злющий проводник, разминающий запястья и надевающий кастеты на костяшки. — Ну что, демонёнок, — он отворачивается в сторону и отхаркивает кровь. — Не думал, что окажешься в такой ситуации, м? Раздаётся глухой удар и характерное шипение. Чан наблюдает с нескрываемым восхищением за тем, как Минхо осыпает ударами ничего не способного сделать демона: Хёнджин контролирует его тело, но не разум — он хочет, чтобы Сынмин прочувствовал все те унижения, через которые прошёл он сам. Он считает, что это куда хуже, чем если бы он ударил его кулаком в лицо. Феликс стоит рядом с Чаном, задумавшись, и находит всю ситуацию жутко абсурдной: они шли сюда с мыслью, что они спасут Хёнджина и как следует отомстят за него, а в итоге всё обернулось совсем иначе. Хёнджин стал тем, кто с удивительной лёгкостью поставил демона на место и открыл им дорогу к его заточению. — Если бы не ты, ничего бы не получилось, — Чан шепчет ему прямо на ухо, и он вздрагивает от неожиданности. — Как ты вообще смог сделать это? Даже самые сильные лекари не всегда способны излечить подобные раны. — Я читал много книг и упорно тренировался. — Это заслуживает огромного уважения, Феликс. — Пустяки. Так они и стоят рядом друг с другом, наблюдая за Минхо, увязшего в приступе ярости, оставляющего на теле демона всё больше и больше гематом. Хёнджин был рядом с ним и внимательно следил за Сынмином, что пытался свернуться в клубок в попытке избежать ударов, но у него не удавалось из-за силы Хёнджина. Когда на демоне почти не осталось живого места и его глаза начали закатываться, пытаясь улизнуть в бессознательное, Хёнджин положил ладонь на плечо Минхо, останавливая его. Тот сидел на бёдрах Сынмина и дышал тяжело, словно пробежал марафон. По его вискам стекали капли пота, кожа на костяшках заметно покраснела из-за давления кастетов, а в его глазах всё ещё сияла злость. Чан за мгновение оказался рядом с ними, помог Минхо подняться и отойти в сторону. В воздухе рядом с ним появилась маленькая малахитовая шкатулка, слишком милая для того, чтобы заточить в ней душу отнюдь не милого демона. Чан достаёт из внутреннего кармана одежды ритуальный нож, присаживается перед едва остающимся в сознании демоном и полосует лезвием его ладонь. Из пореза выступает густая чёрная жидкость, которую он собирает пальцами и наносит на крышку шкатулки. Демон шипит, и Чан ответно усмехается. Затем следует короткое заклинание на латыни: Феликс, обладая достойными знаниями, разбирает что-то про вечную жизнь, забвение и новое рождение, и удивлённо поднимает брови. Через мгновение Сынмин стонет, выгибается в спине, и в воздухе появляется маленький шарик, вокруг которого тянулись сизые линии. Чан ловко направляет его в шкатулку, и она с хлопком закрывается. Тело Сынмина успокаивается, испустив последний вздох. Пространство вокруг них начинает искажаться и гудеть — мир погибшего создателя начал умирать вместе с ним. Феликс и Хёнджин встречаются взглядами, и Феликс понимает, что с этого момента начинается их новая жизнь.

***

Хёнджин кряхтит — тело невыносимо болит. Мышцы ноют, суставы отказываются сгибаться — они словно задубели; веки потяжелели в сотни раз, ресницы слиплись от постоянных слёз. Его сердце бьётся в бешеном темпе, он чувствует его в ушах, горле и под коленями. В конце концов, ему удаётся открыть глаза, и он видит знакомый потолок своей комнаты, погружённой в ночную темноту. Дыхание быстро выравнивается, как и ритм сердца, и к нему наконец возвращается ясность ума. Он жив. Он у себя дома. Они смогли. — Выглядишь паршиво. Хёнджин испуганно поднимает голову, но тут же расслабляется, когда видит, от кого исходят слова — Феликс сидит на подоконнике, наверняка рассматривавший город до его пробуждения. Он падает обратно на подушку и вздыхает с облегчением. Слышится лёгкая поступь, и спустя несколько секунд он чувствует, как кровать рядом с ним прогибается. Лёгкий аромат мелиссы охватывает его, и он не может сдержать улыбку. — Приподними голову. Боюсь, ты сейчас рассыпешься в труху от обезвоживания. Хёнджин делает, как ему говорят, и, ощутив прохладную каёмку стакана, жадно принимается пить воду. Казалось, он не пил ничего вкуснее. — Вот так, — голос Феликса уставший, но вместе с тем мягкий и успокаивающий. Хёнджин чувствует себя самым счастливым. Феликс отставляет стакан в сторону и обращает всё своё внимание на Хёнджина, что смотрел на него, как на какое-то божество. Их руки быстро находят друг друга, пальцы переплетаются, скрепляясь, и улыбки тут же появляются на их губах. — Где Джисон? — Как только я вернулся, заметил его спящим прямо на полу у твоей кровати. Я перенёс его в комнату. Он славно потрудился. Хёнджин усмехается. — Это так на него похоже. Он может спать где угодно. Феликс улыбается шире — умиротворённое выражение лица Хёнджина действовало на него поистине исцеляюще. — Ляг со мной, Ликси. Феликсу не нужно повторять дважды — он сразу же ложится рядом с Хёнджином, оборачивает руки вокруг его плеч и близко прижимает к себе. Хёнджин льнёт к нему, зарывается носом в ключицу и втягивает дурманящий аромат, что, казалось, уже облепил всю кожу проводника. — Спасибо тебе. Феликс вопросительно мычит, бездумно перебирая пряди его волос. — Ты спас меня. В который раз. И в этот раз я был куда ближе к тому, чтобы навсегда забыться. — Это всё пустяки, Хёнджин-ни. — Никакой это не пустяк. Если бы не ты, мы бы сейчас не лежали здесь. Мы навсегда исчезли бы. Феликс улыбается какой-то болезненной улыбкой и целует Хёнджина в макушку. — Ты прав. Я рад, что у меня получилось. Они лежат некоторое время в тишине, наслаждаясь теплом друг друга. Хёнджин оставляет невесомые поцелуи на шее и ключицах Феликса, крепче прижимает его к себе за талию, желая быть ближе, чем они есть на самом деле. Их ноги сплелись во что-то замудрённое. Феликс зарывается носом в его волосы, гладит его плечи и хочет, чтобы это продолжалось вечность. — На самом деле, если бы не ты, Хёнджин, — Феликс сонно бубнит ему в волосы, — если бы не твоя сила воли, не твоя верность своим принципам и самому себе, никто бы не остался в живых. — Ох, — Хёнджин прижимается ближе и напрягается. Голос Хёнджина обрывается. Наверняка он думает, стоит ли ему говорить то, о чём он только что подумал. Феликс не давит на него, лишь продолжает греть его в своих объятиях и ласково поглаживать. — То, что Сынмин заставил меня увидеть... Я уже мало что помню, к счастью, но всё было красное, будто бы я был покрыт кровью. Одного моего слова было достаточно, чтобы существо, меня атакующее, взорвалось подобно шарику с водой, а один только взгляд мог лишить его руки, — Хёнджин прячет лицо в изгибе плеча и шеи и шепчет. — Тот, кого мне показал Сынмин, был не я. Это был монстр, который уничтожал всё на своём пути. И когда некто с щупальцами, вырастающими из подбородка, с пустотами вместо глаз и с рёвом вместо голоса сказал мне, что подобное таится глубоко во мне... Я... Сначала я испугался. Но потом, — Хёнджин горячо выдыхает ему в шею, — после того, как я наконец тебя увидел, поговорил с тобой, почувствовал себя любимым и нужным... Я сказал ему, что никогда таким не стану. И самое любопытное — он не стал спорить со мной. Он согласился и сказал, что время тех кровожадных иллитидов давно истекло; что пришла новая эра — эра созидания и мира. Поэтому у Сынмина всё равно ничего бы не получилось. Некоторое время Феликс молчит. В его голове было слишком много мыслей, которые он никак не мог обличить в слова; он мог лишь крепче прижиматься щекой к макушке Хёнджина и крепче сжимать его в своих объятиях. Хёнджин слышит всхлип, не принадлежащий ему, и удивлённо поднимает голову, беспокойно заглядывая Феликсу в лицо. — Как же я горжусь тобой, Хёнджин-ни. Хёнджин судорожно выдыхает и прижимается к его губам и целует. Целует так, будто губы Феликса — воздух для него, стакан воды после изнурительного путешествия, тёплая мягкая постель после долго дня. Он остервенело сминает его губы, будто боится, что они в любой момент могут исчезнуть. Хёнджин перекидывает через него ногу, седлая его, его ладони — на его влажных щеках, и он, оторвавшись и глубоко вдохнув, вновь целует его. Руки Феликса покоятся на его талии, нетерпеливо сжимают её, и Хёнджин чувствует себя на седьмом небе от счастья. Их языки безобразно сплетаются, отчего слюны становится слишком много и она начинается блестеть в уголках губ. Но им было плевать. Куда важнее то, что они могут быть рядом, могут чувствовать друга и могут перестать бояться того, что это может закончится в любой момент. Внезапно для Хёнджина, он оказывается на спине: Феликс переворачивает их, оказываясь сверху, и с большей настойчивостью целует, кусая нежную кожу губ и оттягивая её до приятной боли. Хёнджин, не стесняясь, стонет, и Феликс довольно ухмыляется, спускаясь ниже, к шее, цепляя кожу зубами и оставляя на ней красные отметины. Длинные пальцы путаются в его волосах, прижимают ближе, и Феликс расценивает это за разрешение действовать дальше. Они — тяжело дышащее месиво, покрасневшее и заведённое до предела. В них слишком много чувств, которые они долго держали в себе. Теперь у них есть возможность показать их, продемонстрировать то, как они привязались друг к другу за всё это долгое время, полное испытаний и невзгод. Феликс отрывается от его шеи, прижимается к его лбу собственным и, обхватив его лицо ладонями, шепчет прямо в губы, направив влюблённый взгляд в стеклянные от ласок глаза напротив. — Я хочу быть с тобой, Хёнджин-ни, — он выдыхает тяжело ему в губы. — Мне нельзя, но я хочу. Я уже не представляю жизни без тебя и не хочу даже пытаться представлять. — Ликси-я... — Ты единственный, кто вызывает во мне столько чувств. Ты единственный, ради кого я готов пожертвовать своей собственной жизнью, — он трётся своим носом о чужой, и Хёнджин очаровательно хихикает. — Пожалуйста, Хёнджин-ни. Скажи, что мои чувства взаимны. Скажи, что ты чувствуешь то же, что и я. Скажи, что- — Говорю, — Феликс крепко сжимает веки, выдыхает с облегчением и, открыв глаза, показывает, как в них сияет космическим зелёным радужка. Феликс игриво тянет за колечко на шее Хёнджина, и они оба вспоминают, с чего всё началось. Их губы снова встречаются в поцелуе, и этот поцелуй уносит их далеко и надолго — туда, где нет места переживаниям и страху; туда, где всегда тепло и безопасно. Туда, где они смогут стать ещё ближе и открыться друг другу со всех возможных сторон.