Верь мне

Зима 1942.  Холод, жгучий холод. Он пронизывал до костей, въедается в душу. Кровь замерзала в теле, и жизнь переставала иметь свое значение. Мороз становился обстановкой, посредственностью, как и война, не более того. А наши отступают к самым берегам Волги. А там и поди…  Григорий Волжский, обычный солдат Красной армии, брел по неизвестным ему местам. Его отряд разбросало после непредвиденной бомбежки. Они уже который день отступали по приказам свыше. Скоро окажутся в родном городе Волжского - Сталинграде. Гриша не знал, куда он идет. Но было жутко холодно. Ни единой живой души, ни села или хутора. Вообще ничего, только снежные равнины и леса. Во время мороза лес седел, воздух становился неподвижным, тяжелым, густым. В этом воздухе твердом и тяжелом что-то густое, словно оковы, связывало и пробиралось в душу. Птицы практически не летали. А звуки распространялись очень медленно. Гриша пытался кричать, но эхо как будто само превращалось в лед и исчезало. Сначала, он пытался найти кого-то из своего отряда, но безуспешно. Поэтому просто шел. Покинутый, одинокий. Шинель совсем не согревала уже, а сапоги порядком поизносились за полгода на службе. Сумка, винтовка и то, что осталось от походного пайка висели тяжелым грузом на ослабевшей, продрогшей спине. Было очень тяжело дышать - стальной холод кусал лицо, душил. В сильный мороз солнце почти не светило, а темнело рано. Желтый круг, дарящий обычно надежду, был низкий и тяжелый. Цвет горизонта - красный как кровь, предвещал кончину.  Сугробы становились все выше, и идти без лыж или снегоступов было просто невозможно. Гриша не хотел сдаваться, это было не в его принципах. Но дедушка генерал мороз брал свое. Обычный человек, не смотри, что сильный, просто не может бороться с природой. Веки становились тяжелые, а промерзшие до костей ноги отказывались идти дальше. Волжский со стоном свалился на снег и из последних сил перевернулся на спину. Яркое, зимнее солнце слепило глаза. Больно. Он зажмурился до белых пятен в глазах. Они передвигались, мигали, давили на рассудок. Гриша снова приоткрыл глаза. Неужели это все? А он ведь так хотел дойти до Берлина. Наказать проклятых фрицев за все… Видимо не в этой жизни.  “Русский Иван, эй русский Иван. Ты там жив вообще?” - голос с сильным немецким акцентом раздался где-то в Гришином подсознание. А в лицо упиралось что-то холодное, “замерз, Иван, там совсем?”  Гриша приоткрыл глаза. Его винтовка упиралась ему же в щеку, “что?” голос хриплый, уставший. “Жив значит. Было бы жалко, если бы первый человек, которого я встретил за долгое время, оказался мертвым.” - все тот же голос с сильным, омерзительным Грише, немецкий акцент.  “Меня так просто не сжить со свету.” - пробубнил Гриша. “Вот и замечательно. Ведь ты, русский Иван, поможешь мне.” - сказал голос.  В этот раз у Гриши получилось полностью открыть глаза и пошевелить замерзшей шеей. Перед ним был молодой мужчина в обычной униформе вермахта. Из под тулупа выбивались светлые волосы, а глаза были странного, оранжевого оттенка. А еще у него в руках была Гришина винтовка, которую он нацелил русскому в голову. Приехали. Этого только ему не хватало.  “С чего?” - только и спросил Гриша.  “С того, что мы, видимо, русский, в одинаковой беде с тобой.” - ответил спокойно немец.   “Ты…?” - Гриша продолжал лежать на снегу. “Да, видимо, как и ты, потерялся в этих снегах. Наш батальон разбили недалеко от сюда.” - ответил немец, “и нашел тебя тут я случайно, пока искал своих. Вдвоем есть больше шансов выжить.”  Гриша вздохнул и приподнялся. В чем-то фриц был прав. Но работать с противником?  “Холод, голод и смерть. У нас шансов мало, особенно поодиночке.” - продолжил будничным тоном незнакомец.  “Я полагаю…” - ответил ему Гриша. И так он встретился с… “Вильгельм Твангсте. Капитан по званию.” - убрал Гришину винтовку Вильгельм. Но отдавать ее он явно не собирался.  “Григорий Волжский. Обычный рядовой.” - сказал Гриша, с трудом вставая. 

* * * 

Морозной ночью звезды становятся ближе к земле, крупнее. А небо - темнее, почти черное, мутное. А холод, холод пробирается до самой души живого существа, и никакая одежда не спасает. Тишина зимой густая, и ни один звук, кроме скрипучего снега и ветра не доносился до ушей.  “Если мы пойдем на север, то должны выйти к вашим. А еще лучше к берегам Волги, как раз в районе Сталинграда. Но лучше выше по Волге. И искать надо госпиталь.” - заявил деловито Вильгельм, держа компас. “Откуда у тебя компас красноармейцев?” - Гриша насторожился. Свой он где-то потерял. Поэтому-то и трудно было выйти к своим без карты или компаса, “а еще ты слишком хорошо знаешь русский и местность.” - немец был очень подозрительный, все о нем кричало - опасность. Но Гриша не спешил предпринимать что-либо.  Вильгельм на него посмотрел каким-то смешным взглядом, “давай договоримся, ты не будешь спрашивать обо мне. А я о тебе. Хорошо?”  “В смысле? Это ты себе как представляешь?! Ты мой враг!” - Гриша даже вспылил, ну хоть это немного согрело. Вильгельм усмехнулся, “я расскажу. В свое время. А пока, если встретишь кого-нибудь, то не говори обо мне.”  Гриша так и остался стоять в ступоре. Да его за дурака держат! Причем, максимально унизительно.  На ночь они устроились у огромной сосны. Вильгельм только и сказал, “копай.”  “Что значит копай?! Чем?” - Гриша возмутился. Вильгельм определенно наглел все больше. Немец вздохнул, “сугробы здесь примерно человеческого рост. Если сделать подкоп под деревом, можно соорудить вполне приемлемое убежище. Дерево сокроет нас от холода, да и земля передаст тепло. У тебя же есть лопатка для укрепления окопов. А я пока поищу хоть какие-то веточки. Можно еще попробовать костер развести… Или ты хочешь на снегу валяться?” Гриша прикусил губу, фриц был прав. А еще он копался в его вещах! Оставаться на ночь без хоть какого-то убежища было совсем плохо. Только вот откуда немец знает все…? Волжский помотал головой, потом спросит. Все узнает, если надо выбьет из немца. Главное сейчас выйти живыми.  Невольные спутники сидели друг напротив друга. Вильгельм что-то читал, откуда у него вообще книга? А Гриша буравил его взглядом. Почему он был такой уверенный в себе? Почему не боялся Гришу? Откуда хорошо знал местность? Пока сам Волжский умирал там на снегу…  “Ну что ты, Гришинька? Не переживай так. Я тебе ничего не сделаю.” - Вильгельм сказал, не отрываясь от книги.  “Гришинька?!” - русский подавился, “это что? Что ты себе позволяешь?”  Вильгельм оторвался от книги, “мне горько от того, что ты продолжаешь видеть во мне врага. Мы же должны выйти вместе и выжить? Верно?”  “Да, да. Ты прав. И мы выйдем, но потом ты мне все расскажешь.” - сказал Гриша. “Расскажу, когда надо будет. Но, а пока, я тебе самый близкий человек в этом мире.” - ответил немец.  Как будто специально, чтобы еще сильнее смутить Гришу, Вильгельм заснул прямо на плече русского солдата. Но ладно, так теплее. Так должно быть теплее… 

* * * 

Зимнее солнце обжигающее порой. Снег невыносимо скрипуч, звуки то далеко, то слишком близко, что режут слух. Да и время идет то невыносимо долго, то слишком быстро в нашем подсознание. Солдат вермахта шел всегда бодро, как будто не через сугробы, а по обычной, новенькой дороге. Гриша же плелся за ним, было тяжело идти сквозь снег. Но может все из-за веса? Точно, немец выглядел достаточно тощим. Да и от Гришиного пайка отказался. Неважно.  “Почему ты так уверен, что мы идем в правильном направлении?” - Гриша догнал своего спутника. Тот посмотрел на него своими странными глазами, “потому что ты нет. Надо же хоть одному из нас быть уверенным?”  Черт, а немец был умным. Это такая тактика самовнушения? Пропаганда?  “А почему мы идем к моим, а не к твоим?” - спросил Гриша. “Потому что у меня больше шансов выжить у твоих, чем тебе у наших. Да и на вашу территорию выйти легче.” - ответил просто Твангсте.    Почему вот у немца всегда были ответы на любые вопросы, а у Гриши все еще ноль понимания об этом человеке?  “Ты думаешь, мы скоро дойдем?” - спросил Гриша на второй день. Он не представлял, сколько можно еще идти. “Гришинька, я думаю, что скоро.” - ответил Вильгельм. Он никогда не унывал. Но при этом рассуждал логически. “Откуда? Откуда ты все знаешь?” - Гриша уже не удивлялся. Спутник был странный, все болтал и болтал. Даже в такую погоду.  “Ну интеллект человека измеряется количеством неопределенностей, которые он способен поддерживать. Все наши знания начинаются с чувств, затем переходят к пониманию и заканчиваются разумом. Нет ничего выше разума…” - начал Вильгельм. “ОХ!” - Волжский простонал. Немец одними разговорами сводил его с ума. Он был не силен во всяких философских и мудрых вещах. Когда-то, когда-то еще до войны. Как же это было давно… Гриша учился в институте, и как порядочный комсомолец посещал все предметы. От физики до изучения иностранных языков, немецкого, в том числе, а так же и философии. Он всегда был слаб в этом. Был бы он умнее, то обязательно ответил Вильгельму чем-то мудрым.  “Товарищ Волжский, вы меня слушаете?” - спросил Вильгельм. “Нет.” - ответил честно Гриша. “Я спрашивал, не устал ли ты?” - сказал его спутник, немного взволнованно. “Я отдохну...” - начал было Гриша. “Отдохнешь, когда война закончится?” - продолжил Гришину мысль Твангсте. “Что? Ты еще и мысли читать умеешь?!” - тут Волжскому даже жутко стало.  “Да нет. Я же обычный человек. Просто у нас желания одинаковые.” - искренне ответил немец. И Гриша ему поверил. 

* * * 

Мороз сковывает льдом даже такую мощную стихию - воду. Реки, озера, пруды. Снежинки катались по льду, застревая, скапливаясь вокруг препятствий. Постепенно снежинки покрывали лед полностью, словно дорогой ковер. Он пушистый и бесконечный. А порой лед темный, беспросветный, и такой опасный…  У них получилось выйти к воде. И даже найти ручеек, откуда можно было напиться и налить воду в флягу. Гриша жадно пил, словно дикое животное, зачерпывая воду рукой, которая частично разливалась и текла по подбородку. Вильгельм же аккуратно присел и тоже набрал в ладони воду, словно интеллигент, грациозно делая глотки.  “Мы, мы теперь можем найти помощь.” - сказал Гриша.  “Да. Надо продолжать идти. Будет труднее потом, если долго отсиживаться и отдыхать. Организм откажется функционировать.” - немец встал. И откуда у него, в таком небольшом теле, столько сил?  Гриша тоже встал. И они продолжили путь вверх по реке.  Гриша начал понимать, что терялся во времени и забывался, когда не запомнил как шел на протяжении часов, а в это время уже стемнело. Хотелось прилечь, хоть на чуть-чуть, хоть на пару секунд. Как они дошли до госпиталя, он не запомнил…