Туда, где я сердце оставил

Назло

      Трава в овраге отливала синим. Точно огромное шуршащее море, она волнами хлестала покосившийся деревянный порожек и немытые мальчишечьи пятки. Парнишка лет семи прижался плечом к перилам и сверлил взглядом стену. Жёлтая краска крошилась и отходила чешуйками от досок старинного дома, явив миру выцветший древний слой грязно рыжего цвета. Мальчишка отковыривал краску пальцем, и она, царапаясь, попадала ему под ногти. Он морщился и изредка дул себе на ранки.       — Ал! Выходи, Ал! — за забором маячила ребятня. Все загорелые и босоногие. Солнце пятнами прыгало в их волосах, отливая рыжим; на губах – игривые улыбки; за плечами – удочки – бамбуковые, самодельные.       — Наказали, — отрывая очередной нарост краски и серого мха, отозвался Алик, даже не повернувшись в их сторону.       Он вглядывался в трещину между брусьями и ему казалось, что в темноте досок что-то движется, живёт и дышит. И стоит только отвести взгляд, хоть на секунду, оно исчезнет. Испугается и растворится в тени... Жуки-паразиты, ящерицы или быть может что-то таинственное притаились там. Может само сердце дома бежит, стучит и замирает? Только никто, совсем никто не замечает этого...       — Что-что? — переспросил Феня. – щуплый, громогласный, с ног до головы веснушчатый мальчишка.       Он забрался на решетку забора и завис, держась за её верх. Пару секунд взлохмаченная макушка, пошатываясь, рассматривала участок. Паренёк подтянулся, переводя центр тяжести и пытаясь поймать равновесие, ещё раз покачнулся и замер. Под руками – тонкая перекладина забора с небольшими шипами, ноги – в воздухе. Ещё чуть-чуть и он перемахнёт забор полностью, спрыгнув по ту сторону, но, видимо, кто-то дёрнул его за штанину, из-за чего балансировавший Феня тут же, не успев толком дождаться ответа, полетел в колючие заросли крапивы, ругаясь на чём свет стоит.       Тени застыли.       «Спугнул...» — с досадой подумал Алик и, глубоко вздохнув, перевёл взгляд на ребят:       — Наказали, — буркнул он, закусив губу, а затем чуть громче добавил. — Мать ругается.       — Из-за дырки что ли?       Алик отвернулся. Опять расспросы, опять он должен что-то сказать, опять... опять всё стало как-то сложно. Почему же взрослые никогда не могут понять детей, а товарищи не могут войти в его положение. Разве им самим нравится ругаться с родителями?       — Джинсы... — прошептал он, прикрывая глаза и глубоко втягивая носом воздух.       Что-то неимоверно грустное вертелось у него в голове.       «Наверняка они понимают», — думал Алик. — «Просто... Просто они привыкли убегать из дома чуть свет, драться и возвращаться с новыми заплатками. И их домашние к этому привыкли».       Феня потёр поцарапанные руки и присвистнул:       — Ну даёшь, брат... Так ты с нами?       — Я... нет...       Ал, задумавшись, замолк. А может действительно дырка не такая уж трагедия? Да, он сам испугался – вещь дорогая, добытая из заграницы матерью. Но не закрываться же в себе из-за этого навсегда.       Словно в подтверждение этим мыслям, в паре сантиметров от него села огромная бабочка с резными крыльями – махаон. Покрасовалась немного и упорхнула в сторону калитки.       — Я... — повторил Алик.       — Да что с него возьмёшь. Маменькин сыночек! Прошлый раз что было? Помнишь? Сдал нас, подлюга! — услышал Ал ворчание Фенькиного друга. — Раньше нормальный был, а сейчас? Плюнь на него, пошли.       Казалось сам воздух накалился, превратился резко в тонкую струну и натянулся до предела. В ушах послышался звон, ещё чуть-чуть и порвётся... Ал до боли стиснул кулаки. Угольки глаз сверлили в Семе дыру. Предательством это назвали? Как лучше же хотел, можно сказать спас! Они на льдинах плавать собрались, весной. А вдруг что? Да и родители...       «Маменькин сыночек?» — усмехнувшись, повторил про себя Алик.       Когда же последний раз на него родители внимание обращали? Он и отличником стал, и задание по дому выполняет, и слушается во всём, а они? Только придираются... Понятное дело, что лишний раз злить их не хочется...       — А вот и пойду! — крикнул вдруг он.       Назло пойду. И этому Сёме, и маме, и папе. Всем назло!

Завод

      Дачка семьи Стаховских с каждым годом всё больше съезжала в овраг, находясь на самом краю. На участке во всю разрослись яблони, они корнями сплетались с двумя гигантскими липами и одиноким молоденьким дубком. Под ногами душистым ковром раскинулись дикая земляника и мята. Место живописное и даже волшебное. Каждое лето Алик проводил здесь, заезжая с ранней весны, когда под ногами ещё чавкает слякоть, но воздух уже наполняется запахами первых трав, на деревьях лопаются почки, и птахи с весёлым гвалтом разлетаются, празднуя новоселье. И уезжал он только поздней осенью, наблюдая, как яркий огненный хоровод из листьев постепенно оседает, превращаясь в печальный омертвевший опад.       Домики деревеньки и дач ютились на маленьком клочке земли. С одной стороны к ним подбирался тёмный жуткий овраг – опасный и дикий, с другой же высились стены огромного авиационного завода. Пёстрые домишки зажатые между овражьей пастью и крепостью, выстроенной человеком в незапамятные времена, прижимались друг к другу своими боками. Они теснили друг друга и вздрагивали, боясь той необузданной силы природы, что подбиралась к ним, пытаясь заплести ближайшие заборы диким виноградом и откусить от посёлка новую часть. Завод же отпугивал этого лесного монстра. В нем постоянно что-то жужжало, дребезжало и стучало. Грохот, лязг, непрерывная схватка человека с вдохновением. Казалось, местные жители настолько привыкли к этому шуму, что стоило только повиснуть тишине, как тут же включались дачники и деревенские, начиная без устали косить и сверлить. Жизнь даже в такой глубинке как эта ни на минуту не замирала. Словно в огромном муравейнике все куда-то спешили, сменяя друг друга день за днём, лишь ребятня носилась по дворам без дела, распугивая любопытных сорок да кошек.              — Тише, пригнись, — шепнул Ал Фене.       Они подобрались к заводу так близко, как только могли, и сидели теперь на ветвях раскидистого дуба. Любопытство постоянно приманивало сюда ребят. И они стягивались к стенам, словно призванные музыкой гамельнского дудочника.       — Когда я вырасту, стану лётчиком, — прикрыв глаза, говорил Феня. Он свешивал ноги и болтал ими, совершенно не боясь упасть.       Алик с опаской глядел на землю. Высоко. Он также жмурился и прислушивался, повторяя за деревенскими товарищами. С завода доносился громкий жужжащий гул, словно работяги, отправившись на покос, разом завели тысячи газонокосилок. Они то приближались, то почти исчезали, затихая, чтобы вновь накатить с прежней силой. Это гудение пробирало насквозь, замирая на кончиках пальцев и мурашками пробегаясь по спине. Алик, пытаясь успокоиться, глубоко вздыхал. Воздух пах машинным маслом и лесом. И казалось, сам Ал стал огромной машиной – самолётом с двумя стальными тяжёлыми крыльями, которые вмиг станут невесомыми и поднимут его к облакам, сверкая на солнце.       — Я тоже лётчиком или может конструктором стану, — подхватил разговор кто-то из ребят. Голос звучал воодушевлённо, даже с неким восхищением. — Буду тут работать.       — А я... — Алик замолчал.       Он не знал кем станет. Ему нравились небо и лес, голос гигантского завода, изготавливающего моторы для самолётов, и тихие посиделки у костра. Нравилось это красочное разнообразие и цветной, слишком пёстрый мир, сотканный из воздушных нитей и запахов – лёгкий, бликующий и будто даже улыбающийся ему. Нравилось стремительное движение и покой. Ему хотелось запечатлеть всё это, чтобы оставить на века след – отпечаток этого места. Мир будет меняться, возможно, исчезнет овраг и даже, казалось бы, несокрушимый завод, но останется обрывок воспоминаний, запечатлённый в этом кадре: то, как бабушка утром жарит оладушки, а дед читает газету, усевшись на кресло качалку; как мама или папа изредка приезжают на такси, а он, Алик, обгоняя стариков, первый отпирает калитку и бежит к родителям на встречу; как по утрам поют птицы, а в ночи трещат цикады; как мерцают звёзды, а где-то в самой глухой части оврага вспыхивают и гаснут светлячки; как он с мальчишками пугает собак или же сидит на заборе завода, свесив ноги. На этом кадре останется его детство, пока он не стал ещё таким занудным и серьёзным, как взрослые. Он соберёт всё, что только можно – все-все цвета и запахи, чтобы уж точно не забыть! Никогда!       — Не знаю ещё... — говорил Алик. Но порой ему казалось, что он-то точно понимает для чего создан. Он хочет стать великим художником, рассказать людям об этом месте, показать его красоту... и ещё немножечко лётчиком, покоряющим небеса, разрезая носом величественной стальной птицы облачные города и страны, как остальные мальчишки.

Противно...

      Костёр трещал, пожирая мокрые поленья и тонкие дубовые веточки, от сырости возникал густой ядовитый дым. Он резал глаза и сворачивался в лёгких, из-за чего Алик то и дело кашлял. В овраге темно и сыро, однако ребят это не сильно беспокоит. Наоборот, казалось, всё так и было задумано. Только Альберт изредка морщился. После тёплого дома сидеть тут было неприятно.       — Когда-то здесь находилось кладбище, — произнося на пол тона ниже и ненатурально растягивая слова, говорил Антон. — Кресты покосившиеся, да во́роны тёмные, как сама смерть.       Алик же рассказывать страшилки не умел, хотя прожил на этом свете почти десять лет. Его никто не учил, поэтому он молчал, внимательно слушая и сопереживая героям. Только поступал бы он по-другому, не так как они. Персонажи казались ему совсем дурными, будто приложили их головой в детстве. Зачем же покупать чёрные шторы или диваны, когда было предупреждение? Зачем открывать незнакомцам дверь или отвозить ночью старушек на кладбище? Если б Альберт поступил так, то знатно бы получил от родителей, а впрочем, он и так получит.       — Я тоже! Теперь я! — подпрыгнул на месте незнакомый Алику мальчишка. — Итак... — он нахмурился и выждал паузу. — Однажды тёмной ночью последнего месяца, мужчина проснулся в поту. Он долго лежал, смотря в потолок и слышал, как откуда-то со стороны двери доносится стук капель. Кап-кап-кап... Как будто кровь! — мальчишка таинственным взглядом обвёл присутствующих. — И он решил проверить, что же это такое. Ушёл. Проходит пять минут, пятнадцать, полчаса... Его всё нет. И снова это кап-кап-кап... Следом пошла мать. Она очень боялась, но на негнущихся ногах встала с постели. Она знала, что когда-то так ушёл её бывший муж и не вернулся...       Кто-то из слушателей хрюкнул.       — Не смешно, — парнишка осуждающе покачал головой. — Так, значит, пошла она. Десять минут нет, пятнадцать, двадцать. И только кап-кап-кап... Пошёл сын. Старший. Его сестрёнка попросила не идти, но он не послушал. Нет его полчаса, час. Ей совсем страшно. Она слышит усилившееся капанье. Голос пропал, ноги дрожат. Она осталась совсем одна... Кап-кап... Ещё пара шагов к двери. КАП-КАП! — почти кричал он. — Капли всё громче и громче. Она, зажмурившись, заходит на кухню! Совсем громко стучит! Открывает глаза и... — он замирает.       — Ну не томи! — слышится молящий голосок.       — А вся семья на кухне дружно заворачивает протёкший кран!       — Тьфу, ты! — фыркнул Феня.       Альберт улыбнулся, однако история действительно вышла глупой и не самой интересной. Он поправил куртку, которую не так давно любезно одолжил ему друг.       — Фарца? — спросил тогда Алик, рассматривая неровные швы и морщась.       — Ну, не все же богатеи, как ты, чтобы по заграницам разъезжать? — толкнул его в плечо Феня, а затем обратился к остальным ребятам. — А теперь я про мамку Толика расскажу.       — Боже, — прошептал кто-то. — опять он со своим Толиком...              Совсем поздно, когда забор закрывали на засов, Альберт вернулся домой. На пороге его встретила недовольная мать, и мальчику вдруг показалось, что исполнится пророчество одной из тех страшилок, что он услышал сегодня.       — Ты где был? — раздалось над ним – холодно и презрительно.       — С мальчишками.. гулял... — пискнул он, вжимая голову в плечи.       — Не подходи! Пока ты не снимешь это, — она указала на куртку. — И не выведешь отвратительный запах, в дом ни ногой! — и дверь перед его носом захлопнулась.       — И как ему только не противно ходить в этой дряни? — донеслось из дома.       Противно? Алик принюхался, снял куртку и осмотрел её в жёлтом свете окна. Кривой пошив, косивший на какую-то заграничную фирму, пятно на локте и запах дыма. Противно? Да... Наверное...       В таком бы ходить он точно не стал, но друга обижать не хотелось.

Мама и покусанные ногти

      Иногда Альберт нервничает так сильно, что грызёт ногти, из-за чего на пальцах возникают заусенцы. Кожа у Алика гладкая и мягкая, а пальцы в болячках.       — Руки! — вновь повторяет мама, сердито хмуря брови.       И он опускает их на колени или скрещивает на груди.       — И спину выпрями!       Нервничает мальчишка часто. Когда мама в очередной раз сердится на него за неверно протёртую скатерть, грязные волосы, новую заплатку или невыученный урок. Когда папа приходит с работы злой и уставший и ругается на домашних. Альберт переживает, когда мажет дорогим маминым маслом ногти, чтобы ранки быстрее затягивались, или расчёсывает волосы, проводя ровный пробор. Не дай Бог, отец увидит, усмехнётся и обзовет как-нибудь неприятно. Отцу не нравится, что Алик так трепетно следит за внешностью, как девчонка. А маме не нужен неопрятный сын двоечник. Мальчишка застрял меж двух огней. В одном только родители сходятся – ребёнок им вовсе не нужен. Он – балласт, который можно было скинуть на стариков. И Алик это неосознанно понимает. Понимает когда видит, как взрослые ругаются, или когда в очередной раз командировки за границей родители выбирают подлиннее.       А на людях образцовая семья. Вот только взгляд отца слишком холодный, руки мамы вовсе не ласковые, а у него покусанные пальцы.       — Учись хорошо, — говорит мама.       — Ведёшь себя по-девчачьи, — слышит он от отца.       — Ты гордость нашей семьи! Должен стать образцовым и порядочным гражданином! — сквозит изо всех щелей.       А после школы его отправляют в Дом Пионеров.       «Чтобы на глаза не попадался...» — вдруг понимает мальчишка, и от этого становится так одиноко, что он не замечает, как руки ошпаривает вода. Вентиль с красной точкой вновь вывернут на максимум.       Хорошо хоть, дали выбрать кружки – рисование и моделирование. И он ни за что не откажется, ведь давно мечтает стать художником и немножко лётчиком, пусть и не приезжает на дачу уже как год или даже больше...

Зелёное небо, красные облака

      Конец ноября. За окном сгущаются тучи, с каждым днём становясь всё темнее, но ни ливня, ни снегопада нет. Из беспроглядно-серого неба неприятно моросит. Альберт ёжится и выше натягивает шарф. Рядом идёт мама. Ему почти одиннадцать, ещё годик и он её точно перерастёт. Она идёт не оглядываясь быстро и ровно, длинными шагами.       «Словно ножницы по бумаге» — сравнивает парень.        И сама она какая-то резкая и даже острая. Он семенит чуть позади, в руках чёрная папка с листами, внутри ботинка слез носок. Мысли прыгают, разбегаются.       Просмотр первых работ закончился и... И мама явно недовольна.       Рисовать он любит, однако…              — Откуда в небе взялся зелёный?       Мальчишка смотрит в пол и мнётся.       — Не знаю, — шепчет он.       — А кто тогда знает, если не ты?       Он лишь пожимает плечами.       На рисунке действительно изображено зелёное небо, по нему плывут красные облачка. И ведь Алик точно знает, что они существуют. Ведь есть на свете северное сияние и радуга, так почему бы и нет? А если прищуриться, то голубое небо станет бирюзовым или даже изумрудным, заходящее солнце окрасит облака в красный и розовый. Именно это он и изобразил! Таким небо он запомнил там. На даче. И ему всё ещё хотелось собрать всё самое лучшее! Лесные цветы, зелёное небо сквозь прищуренные ресницы, облака на закате и жёлтую стену завода. Он не забыл! Помнит!              — Ты же художником решил стать? — холодно спрашивает мама.       — Да, — Альберт твёрд в своём решении.       — Тогда не придумывай велосипед! Рисуй так, как учат.       Он сжимает руки в кулаки, прикрывает глаза и тяжело вздыхает.       — Да...       — И это что такое? Почему по центру листа? — спрашивает преподаватель.       — З-завод, — отвечает Альберт.       — Переделай. Хотя бы смести. И убери эти красные шары!       — Хорошо.       И он перекрашивает небо в голубой, облака в белый, а стену и вовсе замазывает.       Художником он точно будет! И если главное в этой профессии – техника, то он непременно доведёт её до идеала!

Привычка

      Он по привычке укладывает волосы и приглаживает воротник рубашки; по привычке здоровается с матерью, жарит яичницу и завязывает алый галстук. Он молчит. Привык. И родители тоже. Гордая осанка, ровная спина и холодный как у отца взгляд. Уроки, обед, кружки́, домашнее задание, ужин, сон. И так каждый день.       — Как дела в школе? — бесцветно спрашивает отец.       — Хорошо, — отвечает Альберт, запираясь в комнате.       Он давно не кусает ногти и не отмокает в кипятке. Одет с иголочки, смотрит прямо и держится высокомерно, точно восковая кукла или же статуя. В тёмных стеклянных глазах плещется безразличие.       — Аристократа корчит, — смеются одноклассники.       Но Альберту на них плевать.       — Уроки сделал?       — Сделал.       — К просмотрам готов?       — Готов.       Родители больше не ругают его, он сам делает то, что нужно – готовит, убирает, учится, рисует. Ходит с родителями на «приёмы», в театр или на балет, улыбается их коллегам и знакомым, дарит свои картины, пожимает руки…       Привычка – не притворство. Он сам стал таким же как родители. Как-никак четырнадцать лет под одной крышей…       Больше он не рисует завод и самолёты, не изображает старый деревенский домик и бабушку с дедом. Все его работы донельзя правильные и вылизанные, похожие друг на друга. Скучные. Однако именно такие бездушные картины почему-то ценятся, и он штампует их, как принтер. Кому нужна его детская мечта, раз денег она не принесёт? Уж точно не ему.       Теперь Альберт точно видит свой путь. Избавился от иллюзий, стал лучшим учеником в изостудии, за что благодарен родителям. Сейчас он и сам может многому научить, помочь другим найти ту же дорогу. Он больше не мечтает и не сомневается.       Но иногда ночами в дымке сновидений мимо него проплывает старый дом на краю оврага, смех деревенской ребятни и чьё-то далёкое полузабытое желание:       «Хочу стать великим художником, рассказать людям о красоте этого места... и ещё немножко лётчиком, уносящимся ввысь, к звёздам».