Туда, где я сердце оставил

      Декабрь. Тридцать первое число семьдесят восьмого года. Вечер.       Мы с подружкой-одноклассницей Таней стоим на остановке. Мороз минус сорок, не меньше! Небо, сплошь затянутое тучами, кажется сейчас не таким уж и тёмным, но каким-то ужасно однотонным. Серым-серым...       Улыбаюсь.       В жёлтом свете фонарей мелькают снежинки. Они валятся на землю огромными белыми хлопьями, мухами кружатся в воздухе и замирают. И кажется, что летят они вовсе не с неба, а рождаются в этих огромных жёлтых лампах и сыпятся прямо из них, из фонарей. Белый ковёр уже достаёт до щиколоток и всё растёт, растёт... Дворники не успевают подметать, да и кто будет это делать в Новогоднюю Ночь? Снежинки щекотят нос, застревают в волосах, оседают на шапке... И мы хохочем, смотрим друг на друга и не можем перестать — наши от души накрашенные ресницы превратились в снежные комки, мы хлопаем ими, точно Снегурки с Новогодних плакатов. Ноги в тонких чулочках окоченели, вместо зимней куртки осеннее пальто, чтобы выглядеть худее и прелестней.       Вот же дуры!       Вокруг всё сияет; разноцветными огнями горят вывески и стеклянные витрины магазинов. И кажется, сам воздух пропитался запахом хвои, а в тишине позвякивают стеклянные ёлочные игрушки.       Мы ждём автобуса, который последнее время вечно опаздывает, едем к однокласснице, в центр, где сегодня собирается весь наш десятый класс. А у меня есть шанс встретиться с первой любовью – соседом этой одноклассницы – Максимом. Но никто об этом не знает кроме Тани, а она перед выходом предлагает хорошенько подготовиться к встрече. Поэтому мы – замёрзшие, шмыгающие носами, но довольные, наряженные и разукрашенные не хуже новогодних ёлок, пританцовываем, мыча забавные новогодние мелодии, и смеёмся, стоя на одинокой остановке. Пытаемся хотя бы немного согреться и ждём.       И вот мы в тепле. Дом встречает резными украшениями, лохматыми гирляндами и живой пахучей елью.       Среди знакомых улыбчивых лиц, которые я видела изо дня в день, ищу одно единственное – Буравцева Максима. Должно быть, он изменился и вытянулся, года три его не видела...       По первому каналу крутят фильм «31 июня». Шум, хохот, гвалт. Подарки, объятия... И вдруг кто-то кричит: «Да тише вы! Фильм-то новый!». Все замирают и валятся перед экраном. И вдруг я вижу его! Максима! Он стоит в стороне, прислонившись к дверному косяку, и, сложив руки на груди, осматривает гостей. Высокий, но ни капельки не изменившийся – всё та же тёплая полуулыбка, светлые глаза и длинный забавный острый нос.       — Я сейчас, — вдруг говорит он и уходит. За ним хлопает входная дверь и что-то вмиг замирает, точно уносит он с собой какую-то очень важную часть праздника, но, кажется, это замечаю только я.       — Расслабься, — тихо смеётся мне на ухо Танька. — Не на всегда же он.       И действительно! Скоро Максим возвращается, держа в руках какое-то устройство.       — Маяк, — гордо говорит он, задирает нос и обводит нас торжественным взглядом.       Справа слышится восторженный вздох:       — Двести третий! Семьдесят шестого! Киевский! Откуда?       Максим кивает и загадочно улыбается.       — Запишем, — говорит он. — А потом можно будет переслушать.       Мальчишки дружно завозились, подключая и настраивая чудо техники. Хозяйственные девчонки принесли салаты. Макс же довольно улыбнулся и уселся рядом со мной. Напротив стоит шкаф со стеклянной дверцей, и я, нет-нет, да поглядываю туда. Таня посмеивается, тыкает локтём в мой бок, а я усиленно делаю вид, что поглощена фильмом, наблюдаю за пышными средневековыми нарядами и вслушиваюсь в песни, пытаясь запомнить слова. Всматриваюсь в лица прекрасных актёров – Николая Еременко и Александра Годунова, а вовсе не в спокойное улыбчивое лицо Максима, отражающееся в стеклянной дверце. Одноклассники толкаются, по очереди забираясь на диван, из-за чего я сильнее врезаюсь в правый бок Буравцева. Моё плечо касается его и, кажется, раскаляется до предела, напряжение натягивается, звенит в ушах и, кажется, вот-вот лопнет. Невольно смотрю на шкаф, вздрагиваю и отворачиваюсь, точно вор, застигнутый врасплох на месте преступления. Максим ловит мой взгляд, усмехается и подмигивает – весёлый, гордый и бесстрашный. Я же хочу провалиться сквозь землю и уже совсем не слежу за фильмом. Плечо и щёки горят, нос щиплет от густого аромата мандаринов, а мысли, комком пёстрых ниток, путаясь, катаются в голове.       — Не бойся, не кусаюсь... — посмеивается он. И фразу эту слышу только я, от чего щёки краснеют пуще прежнего...       Но несмотря на всю ту кутерьму и напряжение, фильм, смех ребят, запах мандаринов и звон бокалов с дорогущим шампанским намертво вбились в память.

***

      Невозможно передать какие эмоции навеял этот фильм теперь, почти спустя сорок лет с первой его премьеры. Ведь не вернёшься уже в те года, где всем нам ещё по шестнадцать-семнадцать лет и кажется, что так будет всегда. Теперь же Новый Год я праздную не с друзьями, как раньше, а в кругу небольшой, но дружной семьи, состоящей из меня, мужа Стаса, сына Гришки, да упитанного огромного мейн-куна Рыжика.       — А помнишь... — восторженно звучит в телефоне голос Таньки. Теперь уже уважаемой директрисы музыкальной школы и матери троих детей – Татьяны Викторовны. Она замолкает, не в силах продолжить.       Помнишь, как мы мёрзли у остановки в тонких чулочках и до неприличия коротких юбках, а?       Помнишь, как грели замёрзшие пятки на батарее, и как ты, с ног до головы красная, мялась перед Буравцевым — молоденьким студентом педагогического?       Помнишь тот дикий холод, после которого во всём Куйбышеве облезла краска с трамваев и автобусов, и тепло квартиры в новогоднюю ночь, когда по телевизору шло волшебное и необычное кино про «Тридцать первое июня»?       — Помню, — отвечаю я. — Спасибо за поздравление! — и на душе так светло-светло.       — Знаешь, — говорит она. — А недавно к нам на скрипку пришла внучка Максима. Света Буравцева, — в её голосе слышится улыбка. — Так странно выходит — продолжает она. — Прошло сорок лет, фильм успел и в запрете побывать и вновь на экраны выйти, мы, увы, не молодеем, а всё равно тот день, как наяву...       — Да...       — Совсем забыла! — вдруг прерывает нашествие воспоминаний она. — Встреча выпускников будет! Тем же коллективом. Представляешь, все-все соберутся, говорят, сохранились и те старые записи с магнитофона... не это ли настоящее новогоднее чудо?       Чудо? Возможно...       Спустя столько лет, будто на машине времени... И вновь тысяча девятьсот семьдесят восьмой год, нам с подругой по шестнадцать, и в душе у нас праздник. И мы мчимся в тесном автобусе, всё ещё молодые и беззаботные, навстречу новому году!