Почувствовав Любовь

Тиканье часов, их насмешливая песня, звучащая над их головами, как воспоминание. Яркая капля лунного света, мягкая, она упала, подобно ножу, рассекая зелёные перья. Это заставило глаза сверкнуть густым, кроваво-красным, открывая напоказ весь стыд, он блестел, переливался, и был абсолютно, совершенно не оправдан. И всё же, он ещё был здесь, рождённый из кровоточащего сердца, такого же тяжкого, как ливень. За окном полил дождь. Он всегда начинался когда они трое смели чувствовать хотя бы каплю грусти. Небо открывалось, в то время, как их сердца закрывались, и закрывались, и закрывались. Холодная химическая вода заменит те слезы, которые они не могли выплакать – им не позволено плакать. Вместо этого, они послушают дождь, пока стук капель не загонит их назад в объятья сладкого безумия. Те же капли стучали по окнам и сейчас. Нежно умоляющие кулаки. Впусти нас, говорили они. Или хотя бы выпусти его. Красный слушал. И пока он слушал, то смотрел на Утку. А Утка смотрел, как непогода плачет за окном, глядел издалека, почти мечтательно, со все той же безмятежной улыбкой, освещающей лицо в полнолунии. Улыбаться было совершенно нечему. Но, возможно, это было в некотором смысле ностальгично: слишком знакомый диссоциативный взгляд. Красный узнал его, потому что когда-то постоянно жил в его тисках. Раньше они все так жили. Им приходилось. Если бы они не жили так, то быстро переключились бы друг на друга. Стали бы дополнительными клыками в пасти этого растекающегося, сыро-красного цикла, который не позволял им просто умереть. Красный сглотнул. За окном продолжался шум, но все ещё казалось слишком тихо. Он молча велел Утке отвернуться от стекла. Осознать, что там не не что смотреть. Что лучше посмотреть на него. Но Утка не спешил этого делать, и взгляд Красного опустился в поражении. Скажи что-нибудь, безмолвно умолял он Утку, умолял самого себя. Но что? Что ещё осталось сказать? Глазами он искал повод для разговора. Чудовищный торт между ними? Слишком большой для троих, все ещё плотно завёрнутый в пищевую пленку, все ещё холодный, только из холодильника. Неразрезанный. Часы, продолжающие тикать? Уже прошло несколько часов с их привычного отхода ко сну. Должно быть странное волнение оттого, что они ещё не спят, как таковой ничтожный акт бунта. Нет. Не было ничего, о чем можно было бы поговорить. И когда Красный пытался выловить хотя бы одно словечко из этой пустоты, то все ещё ничего не получал. Нечего сказать. Нечего делать. Минуты тянулись сами собой. Красный облизнул свои зубы. Скажи что-нибудь. Неважно, что. Он открыл свою пасть. – Я поставлю чайник. Они посмотрели друг на друга. У них вышло сказать это одновременно. Утка рассмеялся. Красный же нет. Возможно, он понял, что их молчание было понято ими очень по-разному. – Я поставлю, – успокоил его Утка, хотя это было необязательно. Красный наблюдал за ним. Как он встаёт. Достает чашки из шкафчика, столовые приборы, идёт к раковине. В его желудке возникло лёгкое, склизкое ощущение страха. Смехотворные иррациональные идеи заползали к нему в мозг, настаивали, что Утка сейчас может с лёгкостью уйти. Иррациональными они были потому что он не сделал бы так. Он был сентиментальным. Во многом он был жалок. Он никогда бы не ушел, не сказав слов на прощание. Это бы убило его. Пауза. Красный подумал о маленькой скомканной записке, которая все ещё ждала в кладовой, ожидала, когда ее найдут. Незаметно спрятанная между макаронами без брендов и основами для пиццы со сверкающими мультяшными глазами. Записка, вероятно, была ужасно слёзовыжимающей. Написанная Уткой в грустной, грустной спешке, как курица лапой, потому что ему было трудно научится писать, особенно с этими новыми...руками? Крыльями? Он волновался, правильно ли он все написал? Как ему стоит выразить свои мысли, чтобы это не звучало грубо? Глядел между строк, сонно сидя на кровати. Интересно, снились ли им такие сны, как ему, о мире снаружи? Это заняло немного больше времени, чем планировалось (или мозг Красного снова его обманывал?), но Утка снова появился рядом с ним. Он нес поднос, который был вдвое больше его маленького птичьего тела. Поднос ломился от вещей: две их лучших тарелки, они напоминали фарфоровую утварь из кукольного домика, и предполагались для гостей, которых у них никогда не было, две маленькие вилки с рукояткам в форме кексов, единственный нож для торта и парные кружки, от которых исходил пар – давняя поделка Жёлтого, которую он гордо представил на рождество. – Я не знал, будет лучше сделать кофе, или чай, – сказал Утка. Он больше говорил в пустоту, чем обращался к кому-то, – Потому что ты скоро будешь спать, и поэтому я засомневался. Но ты мне не ответил. И я... Я немного заволновался. И сделал кофе. Все же нормально, да? Если нет, то я могу– – Все нормально. Мне сейчас нужна энергия. Спасибо. Утка поставил поднос на стол. Нахмурился. – Что не так? Красный понял, что держится руками за голову. Он схватился за уши, где кровь кружилась в смертоносном объемном звуке. Все за пределами его пальцев стало ужасно размытым. Давление сжало каждый дюйм черепа, все ближе, ближе к мозгу. Опасно близко. Ещё немного, и он... – Ничего, – настоял он, стиснув зубы так сильно, что чувствовал вкус костей, – Я в порядке. – Ты уверен, что в порядке? Ты выглядишь... – Устал. Я устал. – Ох. Ну, значит, не зря я сделал кофе. – Ага, – он посмотрел вверх, в глазах плыло, – Спасибо. Подожди, я должен... Я тоже тебе помогу. Я... Взгляд зацепился за портрет на стене. Прямо за головой Утки. Единственное, на чем он сфокусировался. Знакомое. Немного другое, не такое, как размытое лицо, которое сейчас было перед ним физически. Не такое круглое и улыбчивое. Не такое невинное, не такое по-доброму открытое. Острее. Страшнее. Когда-то давно, Красному оно нравилось, потому что он и сам был страшным. Воспоминание пронеслось в голове со скоростью пули. Он чуть не подавился. Красный шептал, голос дрожал, с любовью прислоняясь к перьям там, где должно быть ухо. Густое оперенье было другого оттенка зелёного. Острый клюв легко можно было использовать в качестве оружия. – Ты просто ужасен, – говорил он, с голосом, дрожащим от...от чего-то. – Что ж, – ответ последовал совершенно прозаично, – Ты не должен меня бояться. Что б ты знал, я думаю, что ты довольно красивый. Подано как любимая поэма. Без тени скрытого мотива. Просто потому что это было то, что Утка правда думал, и он никогда не упускал возможности говорить об этом. Это застало Красного врасплох. Вырвало дыхание из лёгких. Впервые в жизни он не хотел забыть это воспоминание. Он хотел сохранить его, спрятать за стеклом, смотреть на него вечно и наблюдать за танцем чувств. Они разрослись ещё сильнее, обвившись вокруг сердца, как плющ. Сжимая в постоянном объятии. Он чувствовал это повсюду. Он чувствовал... Он почувствовал, как что-то снова щёлкнуло глубоко в груди. Непоправимое. Но, вероятно, заменимое. Мир вернулся в фокус. Поднялся и упал. Опустился и снова взлетел. Назад к реальности. К горькому, прекрасному настоящему. Слова покинули губы прежде, чем он успел их обдумать. – Я разрежу торт. Услышав это, Утка благодарственно улыбнулся, так блаженно, что Красному стало плохо. Очень плохо. Эта улыбка излучала чистое, безответное доверие, это чувство расстелилось по всему клетчатому полу. Сладкое и воздушное. Нет. Совершенно пустое. Как ванильное тесто и абсолютно полая глазурь между коржами. Красный снял пленку с торта. Он держал нож высоко над своей головой. Красный вонзил лезвие глубоко, глубоко-глубоко в плоть. В этот раз она не кричала. Разочаровывает. Но это хорошо. Разочаровывает в хорошем плане, правда. Он разрезал так глубоко, что разорвал скатерть, а затем и поцарапал стол под ней. Утка смотрел на него так, будто он сошел с ума. А может быть он и правда сошел. Сознание уже убегало прочь, удаляясь далеко в облака. Но они уже не смеялись. Облака рыдали алым дождем, и Красный накручивал в них круги своего безумия. – Эй, – окликнул его Утка. Голос звучал так, как обычно говорят с животными, что бьются о стекла своих вольеров. Красный поднял нож. Его рука тряслась, но он смог сделать ещё один надрез. Быстро и просто. Так просто. Он отложил нож. – Прости. – Все в порядке. Она вернётся. Она затянется. Это же просто ткань, не так ли? Глупо, когда ты задумываешься над этим... – Утка внезапно засмеялся, громко. Затем остановился. Он выглядел больным, – Хей, может мне уже стоит пойти? Становится поздно. По крайней мере я так думаю, – он посмотрел на часы, которые сонно посмотрели на него в ответ, – Да. Я должен идти. Правда. Прости. Просто я... Небо начало кружить. Утка посмотрел на это слегка встревоженно. – Ох. Это было внезапно. Правда ведь? – Выглядит нехорошо. Может быть, тебе не стоит уходить сегодня. Утка моргнул так, как обычно моргают только во сне. Он уязвим. Он умрет, если пойдет туда. Он умрет. Долгая пауза. Утка взглотнул. – Все не так плохо. Я могу надеть свой шарф. Мой любимый шарф... старый добрый шарфик. Он поднял красную ткань, наброшенную на спинку стула. Готовый обернуть его вокруг своих маленьких плеч. Красный вспомнил, что вязал этот шарф сам, и вспомнил, как трудно это было с его лапами без пальцев. Это было невозможно, но он все равно это сделал. И подарил этот шарф Утке ещё сто дней рождений назад. Не этому Утке. Далеко не этому. Его Утка не ушел бы, как этот Утка. Он знал это. Независимо от того, сколько раз ему отрубали голову или вынимали внутренности, его Утка всегда возвращался домой. Без него, это нельзя было назвать домом. Красный понял, что вся его жизнь, весь его мир был в форме странной маленькой утки. Не в форме, что была напротив его. Он был немного другой. Слишком милые черты лица. Голос, который никак не удалось довести до совершенства. Сейчас было так просто думать о горьких вещах. О злых вещах. О горячих и кровавых, выпотрошенный вещах. Красный напомнил себе, с чувством некой гордости, что может играть с этим глупым, тупым миром, так же искусно, как этот мир играл с глупым и тупым им. Его сердце горело. Оно было готово взорваться. Прямо сейчас. Гром ревел волком. Трещали молнии. Ветер усиливался, и дом начало трясти. Это успех. – Видишь? Погода ужасная, – быстро повторил Красный. Отчаяние тяготило каждое слово, – От ещё одного дня хуже не станет. Хотя бы подожди утра, когда стихнет шторм. Утка посмотрел на него. В этот раз грустно, испуганно, глаза все ещё слезились от жалости. Он снова рассмеялся прерывистым смехом. – Давай будем честны друг с другом. Шторм никогда не стихнет. Красный чувствовал себя подавленным. Нет, не подавленным. Уничтоженным. Его тело согнулось, кости хрустнули, ветер, вперемешку со звездным светом, прошёлся вверх по его израненной спине. Вечность. Он мог стоять тут вечно, умирая в своей голове. – Верно, – сказал он. В голосе не было эмоций. Он почувствовал себя моложе. Глупее. Умнее. – Эй, – успокоил его Утка, – Я видел и хуже. Правда. Пожалуйста, не плачь. Красный промолчал. Он толкнул кусок торта к Утке, не смотря ему в глаза. Центральный кусок, со всеми тремя помадными фигурками. Они связанны, рука в руке, рука в крыле. Тупые улыбки сияли на лицах. – Ты отрезал мне особенный кусок, – заметил Утка. И снова улыбнулся. Он всегда улыбается. Все для него было особенным, в его маленькой реальности, где все были милыми и желали добра. С такой же улыбкой он мог читать хороший прогноз погоды. Или выиграть пять фунтов в лотерее. Тогда, Красный увидел ее. Блеснувшую из-за вешалки в коридоре. Ожидавшую, когда ее смогут использовать. Они не убрали ее, не нашли для нее место в сотнях шкафов со всякой дрянью. Она переливалась в жёлтом свете кухни. Звала. Кричала. Плоское металлическое крыло было как тянущаяся рука. Длинная деревянная рукоять как забытый поцелуй. Дом. Он все ещё может вернуться домой. – Куда ты идёшь? – спросил Утка. Он не получил ответа. Смотрел, как Красный уходит. Теряется. Его трясло, но он не до конца был уверен, почему. Вместо этого, он посмотрел на торт. На их маленькие версии, что были сверху. Безумно радостны. В радужном тесте. Розово-белой глазури. Они втроём. Это было здорово. Всё было хорошо, если посмотреть под правильным углом. И наверняка было куда больше хорошего за пределами их позолоченного кошмара. У Пятна была искра надежды. Мысль. Мечта. Такая же четкая, как и торт напротив него. Он, Красный и Жёлтый. Стоят, встречая солнце. Настоящее солнце. Указывают на настоящие облака в небе. Держатся за настоящие руки. Смотря на настоящие звёзды. Смеются вместе. Сидят вместе. Существуют вместе. По-настоящему счастливы, по-настоящему свободны. Свободны, как птицы в небе. Как океан. Он должен был добраться туда. Должен пойти туда. Вместе с ними. Он улыбнулся. Встал и повернулся, услышав медлительные шаги Красного. – Эй, я хотел сказать тебе– Тонкое, ржавое лезвие, приставленное к горлу Утки. Лопата. Одно движение способно разорвать его шею, как тонкую ленточку. Ветер снаружи зашипел. Гроза утихла, и дождь пролился с новой силой. Красный дрожал. Его руки были скользкими от пота. Руки, которые еле как могут держать хватку. Он часто задавался вопросом, нарочно ли сделал это тот, кто создал его. Сделали ли это, чтобы он не тянулся и не хватал то, что не следовало. Также, как этот же человек решил скрыть его неправильное лицо ото всех. Но лопату он все ещё держал. Возможно, отсутствие удивление на лице Утки должно было расстроить. С таким же лицом он мог читать газету, или решать, какой кусок торта съесть. Его взгляд скользнул по лезвию, а затем снова переключился на Красного. Конечно, он был разочарован, но ничуть не удивлён. Он мог читать всех здесь как открытую книгу. Он улыбнулся. – Ох. – Мне жаль. – Это правда...оу, – он тихо подавился своими словами, – Ты знаешь, я... Я правда, правда надеюсь, что сейчас я ошибаюсь. Может это... Это глупо, не так ли? Красный сглотнул. – Нет. Ты прав. Ты всегда прав. Несмотря на свою улыбку, Утка начал рыдать. – Тогда что я сделал не так? Красный колебался, хотя не должен был. Смотрел сверху вниз, находясь в состоянии тихого шока. Он был уверен, что сейчас перед ним было то лицо, которое он видел раньше, маленькое лицо леденцового цвета. Его нутро просачивалось через маску, что стала его второй кожей. Крылья схватились за плохо сидящий пиджак, тонкие ноги инстинктивно отступали назад – но Красному не надо было гнаться за ним. Он был намного больше. Его тень заслонила тело бедной птицы целиком, независимо от того, как далеко он пытался уйти. Утка рыдал. Он полностью обнял себя, опустился на колени, приклеенный клюв открылся в ужасе. Он никогда не должен выглядеть жалким. Таким слабым и ничтожным. Он должен смеяться над жалостью, а не... Вызывать её. Это было так неправильно. Красный понял, что они все облажались ещё в самом начале. Было нечестно убивать кого-то, у кого не было и шанса пожить. Но Красный знал, что тот, кто контролирует их, тот, чье эхо иногда слышалось в коридорах, сейчас наблюдает. Этот же человек решил убить того, кого Красный почти мог назвать другом. Этот же человек отказывался вернуть его, пока он не расправится с подделкой. Этот же человек, что закопал Утку живьём. Дышащего. Совсем одного. Этот человек лишил Красного единственного, от кого он почувствовал... Любовь. Всхлипы, вырывающиеся из маленького тающего горла, теперь были не скрипучими, как у Утки. Они были неровными, высокими и невинными. Принадлежали абсолютно другому существу, которого Красный тщательно пытался вычеркнуть из своей памяти. Существу, чьи глаза смотрели на него с последней мольбой, пока сам он сжался на полу. – Что я сделал не так...? Красный подошёл ближе. Поднял лопату. Он пытался говорить нежно. Это все, что он мог сейчас. – Ничего, – сказал он, – Совершенно ничего. Он замахнулся. Это не было быстро или просто, как это должно было быть, как это показывали в тех фильмах, что шли, когда для красочных картинок было уже слишком поздно. Все прошло медленно, отрывисто и грязно. Рядом с первым ударом плоть вернулась к своему привычному жвачно-розовому оттенку. Он был похож на сырое мясо, на дырку посреди леса. Перья прилипли к плавящемуся пластилину. Взгляд быстро пробежался по этому беспорядку. Лезвие прорезало всё без труда. Слишком мягко. Под лопатой Красный увидел миллионы изображений, беспорядочно размытых среди искусственной крови. Меняющихся, как калейдоскоп. Утка, с безумным взглядом вгрызающийся в торт из мяса. Утка, медленно гниющий в своем кресле-качалке. Утка, туманный и сбитый с толку, примеряющий странную одежду и спрашивающий Красного, должен ли я тоже носить медальон в форме сердца? Утка, лежащий на операционном столе, пытающийся кричать сквозь дымку лекарств, пока его кишки блестят на искривленной экране телевизора. Красный отошёл и просто смотрел. Его руки никогда не были настолько длинными, чтобы дотянуться. Он был беспомощен. Он всегда был слишком беспомощным, чтобы спасти их. Он машинально продолжал удары, даже после того, как бить было уже нечего. Лезвие начало ударяться о пол. Красный остановился только когда понял, что плачет, и только потому что слезы застилали его взгляд... Невозможно. Тогда Красный застыл в леденящем, невесомом осознании. Тихий, болезненный голос, что приветствовал редкое проявление свободы воли. Голос, что был ещё тише и ещё болезненнее, кричащий в его ушах. Как эхо, которое доносилось до его собственного высохшего голоса. Красный уставился. Кровавое месиво на полу. Затем посмотрел вверх. На то, в чем он сомневался. В лучшем случае, ему бы снова взорвало голову. А в худшем... В худшем... К кому он обращался, кого он искал? Кого? Кто ещё остался? Огромные глаза. Смотрящие вниз. Жалость. Любопытство. Очарование. И снова жалость. Нежное раздражение. Как будто родитель смотрит, как его дитя разрисовывает стены. Фыркает, улыбается и трясет головой. Ох, божечки. Тебе не стоило этого делать. – Мне жаль, – поспешно сказал Красный. Обращаясь к тому, что осталось. Обращаясь к небу, – Я знаю, что облажался, но я не... Я не хотел, чтобы это случилось. Не делай мне больно. Или не делай больно тому, если тебе нужно забрать меня, то пожалуйста, но не его, он– Доска скрипнула. Красный уставился на нее, оторвавшись от отчаяния. Его наказание? Новый учитель? Какая-нибудь ярко-солнечная гильотина с дурацкой улыбкой? Толчок обратно в тот мир, который иногда ему снился, где все были отвратительно точным отражением его самого, до единой ниточки. Монотонная, одинокая жизнь. Стеклянная коробка позади. Нет, глупый. Смотри. Это был Жёлтый. Он пялился на него через всю комнату из темного коридора. Сжимая старое одеяло. Его большие глаза, как затупленные ножницы, бесцельно вонзались с наивной, ужасной прямотой. Красный был оленем в свете фар. Нет, оленем был Жёлтый. Красный был машиной, мчавшейся вперёд, покрытой кишками. Жёлтый моргнул. Он выглядел искренне обеспокоенным. – Что только что... произошло? С кем ты разговариваешь? – Ни с кем. Возвращайся в кровать. – Ты в порядке? – В порядке. Просто ложись спать, хорошо? – Это один из тех поющих парней? Я слышал птицу и ещё одного. Звучало так, будто он... Они кричали? – Иди спать, сейчас же! В этом была прелесть того, что его голос был ровным и монотонным. Когда он повышал его, то люди слышали. Люди разбегались. И Жёлтый убежал. Он повернулся и побежал, как раненый, его приглушённые всхлипы отдавались эхом позади. Его уход открыл зеркало в прихожей. Оно пялилось на Красного. Глазело. Лопата все ещё была поднята у него над головой. Стекающая с нее кровь была достаточно темной, чтобы виднеться на его шерсти. Он тяжело дышал сквозь зубы. Зубы, что были видны через слипшиеся от пота веревки. Острые и неровные. Таким его увидел Жёлтый. Громадным монстром. Красный издал сдавленный всхлип. Его лопата со звоном упала на землю. – Мне жаль, – снова сказал он в темноту. Мягче. Напугано. Жёлтый был любимцем темноты. И она сердилась, когда с ним происходили плохие вещи. Даже если Жёлтый забывал об этом, то темнота – нет. Паника. Мысли о бесконечных смертях, через которые ему придется пройти. Творческий массив испытаний. Сквозь изрезанные кровью тени разума Красного, с ужасающей ясностью, промелькнула единственная мысль. Может, если он сам накажет себя, то темнота не сможет это сделать. Поэтому он опрокинул голову в странном, дрожащем экстазе. Холодные слезы скатывались с его щёк. Он направил остриё лопаты к своему горлу. Он чувствовал его, тепло всё ещё оставалось на лезвии. Сок другой жизни, которую он только что отнял. Жизни с душой. Жизни, которая никогда бы никому не навредила. – Что всё это значит? Красный открыл глаза. Его взгляд скользнул по ржавому металлу. Зелёные перья. Коричневый пиджак. Красный треугольник, выглядывающий из кармана. Безразличный взгляд, оценивающий кровавое месиво из кишок и птичьих мозгов, разбрызганное под Красным. Как будто он все это время был здесь. Утка скрестил руки и закатил глаза. – Что ж, – ровно сказал он, – Надеюсь, что у тебя есть ведро и швабра, чтобы убрать все это, тупица. Ах. Точно. Он почти забыл. Чувствуя себя странно смущённым, Красный поднялся в полный рост. Кухня казалась меньше, чем прежде, она сжалась от запаха смерти. – Эм... Привет, – сказал он. Утка чопорно перешагнул через пластилиновое месиво. – Здравствуй. Ты что, убил кого-то без меня? Не очень-то и честно, знаешь. Красный уставился на него. Это было правдой. Не сном. – Чт... Ты вернулся. Ты же мертв. – Да, вернулся. Я был мертвым всего пять минут, и ты уже начал разделывать других? Где твоя преданность, а? – Пять минут...– повторил Красный. Он потряс головой, – Это... Это не– – Вообще, ладно, я не хочу даже знать, – Утка пнул пучок перьев, сморщив свой клюв, – Давай начнем прибираться, пока тот не проснулся. Нам уже давно пора спать, а я не хочу подавать плохой пример. Красный просто кивнул. А что ещё говорить? Утро уже было сном. Единственной уликой был только разбрызганный труп. Если он уберет его, то он точно забудет об этом. Он всегда забывал. Может быть, это произойдет уже завтра. Он подвинулся и помог Утке со шваброй. Снова увидел свое отражение в зеркале, и в ужасе понял, что у него видны зубы. Он смутился и начал прятать ужасную безгубую дыру за нитями, молча проклиная это. – Для чего ты это делаешь? – спросил Утка. Он наклонил голову. Красный отвёл взгляд. – Я должен его прятать. – Я видел его до этого. Мы все уже видели. – У меня отвратительное лицо. – Оно не отвратительное, – сказал Утка, нахмурившись. Он выглядел действительно обиженным, даже расстроенным, как будто оскорбили его самого, – Мне бы не хотелось, чтобы ты так говорил. Красный посмотрел вниз. Его собственное лицо смотрело вверх из алой лужицы. Он был уверен, что оно становится ещё более красным. Его тело начало двигаться быстрее, чем мозг успел подумать, и он заключил Утку в объятья. Птица недоверчиво рассмеялся и в замешательстве забрыкался ногами. – Это ты к чему? – фыркнул Утка. Он смутился, уткнувшись Красному в плечо. А затем перестал дёргаться. У Красного кружилась голова. Миллионы эмоций переполняли мозг, но одна пробивалась, откидывая другие на пол, на лезвия лопат. Он был так рад, что Утка вернулся. Его зубы, что были немного видны, сжались в улыбке. – Просто. Ты иногда можешь быть очень милым. Ты знал это? Я скучал по тому... Чтобы смотреть на тебя. На этот раз, Утка был неподвижен. Это почти пугало. Если бы не быстрый ритм его сердцебиения, сочетающийся с ритмом Красного, то он бы заволновался. Он почувствовал вспышку ужаса в своей душе. Понял, что сделал. Что мог сделать. Уже свернувшиеся воспоминания о похожем лице, но не таком, как у Утки в его руках, остались пятном в его мозгу. Но Утка прижался ближе, и это чувство было потеряно, как прошлое, а его улыбка уже сама по себе была похожа на объятья. – Я тоже скучал по тебе, – сказал он.

***

Высоко над ними, в темноте, женщина сдвинула вместе двух кукол. Их статичные набитые руки неловко переплелись. Их безучастно-счастливые лица слились в детской игре в любовь. Утку не помешало бы хорошенько отряхнуть. Он покрылся пылью из-за того, что его долго не использовали. Красную куклу бы тоже не помешало помыть, но его так просто не отмыть, как стряхнуть пыль с перьев. Ох, нет. Но пока что, пусть они побудут в их непрописанном счастье. Почему нет? Маленькие порции этого счастья заставляли их работать так, как они должны были. Метод кнута и пряника. Женщина оставила кукол лежать рядом друг с другом в их свежем блестящем беспорядке. Липкая жидкость приняла форму сердца. Женщина засветилась от гордости. Ее недавно окровавленные перчатки снова нажали на клавиши пианино.