Почувствовав Любовь

Удовлетворение. Это было хорошее чувство. Самое лучшее чувство в мире. На вкус оно как сахарная пудра. Может подсластить кровь и затупить мозг. Оказывается, получить его было так просто – настолько просто, что Красный удивлялся, почему у него это заняло так долго? Все, что нужно было сделать, это забыть. А это было то, в чем он, предположительно, был так хорош. Забыть обо всей этой ситуации, и о том, как неправильно она ощущалась. Требовалось только сменить точку зрения. Если уж он не мог сбежать, а он не мог, ни в жизни, ни в смерти, ни во снах, то зачем же тратить время на слезы? Однажды кто-то сказал ему это. Лишь единожды. Их лицо уже смылось, оставшись в его памяти как за запотевшим окном, оставляя Красного с пустой головой. Да. Настало время погрузиться в это сладкое море и просто бездействовать. Быть радостным дураком, каким он точно и задумывался. Каждый стежок. Каждая нитка. Такой же ярко-красный, как спелое яблоко. Как детская кровь. Счастье все это время было там, одиноко спало, ожидая своего часа. Не одиноко, глупый. Только не сейчас. Сейчас у тебя есть мы. Нескончаемые головные боли, бывшие проклятиями, прекратились. Шрамы зажили. Сердце Красного затрепетало. Сначала, это казалось страшным. Несколько недель он отчаянно пытался обдумать все, только чтобы прийти к тому, что... Зачем? В этом не было ни капли смысла. Он обделял себя. И за это он не мог винить силы вне своего контроля. Поэтому, Красный отпустил поводья. Его сердце медленно забилось и понеслось в места, где у всех облаков были глупые улыбки, а все звёзды мерцали как искусственные, но ему уже не приходилось волноваться об этом. Если посмотреть под правильным углом, то это было даже красиво. Он мог смеяться с облаками. Мог обнять комично неправильные узоры созвездий. Мог вдыхать любовь. – Ты хороший, – сказал однажды Жёлтый, будучи полностью в неудавшемся жидком тесте. Они пекли торт, как и делали каждую пятницу. Хотя, обычно Утка делал большую часть готовки. Потому что он никогда не сделал бы никаких глупых вещей, типа пожара дома или отрезания собственной руки электрическим миксером. Красный был очень удивлен, не был уверен, что правильно расслышал. Он моргнул. Это, вероятно, выглядело невежливо, но его горло на время сжалось от странных эмоций. – Эм. Прости, что ты сказал? – Ты хороший, – повторил младший. Он был в процессе облизывания ложки, глаза фокусировались и расфокусировались вокруг нее. – Ох. Спасибо...? – Он прав, – сказал Утка. Затем он закрыл дверцу духовки, розовые рукавицы в цветочек сжались, подобно его клюву. Следующие слова звучали самодовольно, но беззлобно, как милая песня, – Ты становишься мягче! – Мягче? Нет, я... – Красный посмотрел вниз на свой поднос, наполненный глазурными украшениями для торта. Он понял, что пока был в своих мыслях, то создал что-то непохожее на него сегодня. Сердца. Звёзды. Лягушки. Цветы. Несколько фигур немного побольше, для которых он собирался сделать топпинги. И они втроём. Улыбаются, с глазами в форме мультяшных радуг. Расположены так, чтобы крепко держаться за руки своими пальцами из помадки. Красными, зелёными и жёлтыми пальцами. Красный покраснел ещё больше. Внезапно, ему захотелось рассмеяться и расплакаться одновременно. – Мне нравятся мягкие вещи, – подметил Жёлтый, – Это как когда у тебя есть подушка, и она не говорит тебе "привет", – он лучезарно улыбнулся Красному, полагая, что сейчас он сказал что-то вроде поэтичного комплимента. – Ээ... Спасибо. Да. Спасибо тебе, – Красный встретился с пустыми миловидными глазами, взглядом зацепился за них, как за спасательный круг. Мальчик весело подскакивает к нему, и он тонет, утопает в море блёсток. – И мне нравишься ты, – продолжил Жёлтый, – Я рад, что ты становишься счастливее. Раньше ты таким не был. А теперь делаешь то же самое, что и он. Это хорошо. – Это довольно просто, если попытаться, – добавил Утка. Он вылил остатки неудавшегося теста в раковину, облокотился о шкаф, ловя растерянный взгляд Красного, – Ты мне тоже нравишься. Он прав. Ты определённо счастливее, чем был. Мне кажется, важно, чтобы мы пытались быть счастливыми. Ты согласен? Его тон голоса был сладким, как воздух, и таким искренним, что внутри Красного все сжалось от этого звука. Теперь, они оба улыбались ему. А он хотел рыдать. – Я не знаю, что сказать. Спасибо вам, ребята. Голос был ровным, и это было неподвластно его контролю, но он надеялся, что они понимают. И выражение их лиц говорило, что да, мы понимаем. Красный наблюдал, как Утка садится рядом с Жёлтым. Он смотрел, как двигаются и сияют их губы, хотя не мог понять слова, которыми они обменивались. Все было как в тумане. Слова вертелись у Красного на языке. – И поэтому тебе не стоит трогать отбеливатель не во время стирки, – сказал Утка, мудро кивая, – Иначе снова случится один из этих странных уроков. Она сказала, что ее имя Сузицид. И спела страшную песню, подсунув мне свои листовки. – Ооу, я тоже хочу листовки... – Ты определённо точно не захочешь те, поверь мне! Он рассмеялся, и Жёлтый подключился к нему, хотя это не было ничем смешным. Они смотрели друг на друга с такой неприкрытой радостью. Не боясь никаких опасностей, поджидающих их. Это вдохновляло. Это было что-то, похожее на... – Семья. Две пары глаз посмотрели на Красного. Двое глаз ошеломлённых, и невинно пустых, бездумных, похожих на кроличьи. И двое блестящих от ликования, наполненные множеством мыслей, счастливых мыслей. – Простите, – пробубнил Красный, – Я не хотел, ээ, прерывать. Просто. Да. Я думаю, что вы немного похожи на семью. Вы сейчас выглядели так. Только что. – пауза, – Я не знаю, почему я это сказал. Боже. – Мы семья, – успокоил его Утка, хотя сам выглядел взволнованным, и это было почти грустно, – Разве нет? – Но и ты тоже моя семья, – добавил Жёлтый. Он улыбнулся Красному, и в этот раз этот комплимент прозвучал как надо. Ударил прямо в сердце. Прямо в мозг. Уничтожая любые отголоски горького здравомыслия. Нам оно больше не нужно. Дни таяли, как свечи на именинном торте. Недели смешались, как фруктово-кровавые смузи. Месяца взорвались в конфетти. И это могло продолжаться дольше. Кто знает? Это ощущалось как целая жизнь. Это было словно перерождение. Выжатый, сырой и плачущий, он был погружен прямиком в этот новый мир, боясь, что он будет таким же, как прошлый. И он был похож. Все та же яркая палетка красок. Все та же еда каждую неделю в кладовой. Все те же комнаты, которые, казалось, с каждым днём были все меньше и меньше. Но теперь у него была подходящая компания. У него всегда была подходящая компания. У Красного наконец-то появилось желание взять их за руки. Они всегда были протянуты к нему. А "учителя", как их решил иронично называть Утка, становились все хуже в выполнении своей работы по их убийству. Это было комично плохо. Могли ли они быть запуганы этим пузырем свежей культивированной любви, что окружал их троих? Он был как розовый щит, из-за которого они выглядывали, смеясь вместе с глупости своего положения. Потому что это правда было глупо, не так ли? Любой человек в здравом уме сошел бы с ума от такой глупости. Страх стал тупостью. Ужас стал шуткой. «Посмотрите на меня, у меня руки растаяли! Смотрите, как внутренности валяются повсюду! Разве это не глупо?» «Эй, ребята, кто у нас большой, красный и только что выбрался из трёхдневной петли в дробилке?» «Эм, это снова один из тех поющих ребят, или это очень, очень уродливая крыса?» Втроём они изгибались в окровавленно-истерическом смехе, и учителя потерянно смотрели на них. Конечно, они подыгрывали хорошим учителям, потому что на этот раз Утка и правда был умным, а не притворялся таковым. И он сказал, что безобидные учителя могут быть источником развлечения, если не обижать их. «Они, совсем чуточку, но такие же, как мы! Просто более пустые. А это значит, что мы можем делать то, что захотим.» Это было развлечение для их нового коллективного разума. Единство. Им не нужно было говорить, чтобы общаться. Они могли общаться, совмещая клетки собственных мозгов, передавая любую мысль и решая любую проблему. Они даже решили половину кроссворда! Одна из клеток мозга мудро решила вырвать одни из самых ранних страниц. Прямо сейчас. Ура! «Эй, погоди, почему мы рвем бедную газету? Так делать нехорошо!» «Потому что это старая газета. Она нам уже не нужна.» «Он прав. Помни, прошлое не должно тебя волновать. Только настоящее!» «Ох, хорошо. Мне интересно, какие сюрпризы ждут меня в настоящем.» «Это замечательно, ведь на следующей неделе твой день рождения.» «Ура! Правда?» «Ну, да, я думаю. Я же правильно помню...?» «Да, все верно. В следующий вторник. Этот день помечен в календаре. Ты молодец, что помнишь это.» «Хах. Спасибо.» «Нет, правда, это огромный прогресс. Наша практика работает чудесно. Хоть раз гордись собой, глупый! И улыбниись!» «Я улыбаюсь. Ты просто этого не видишь.» «Ээ, у тебя есть...есть рот? На лице?» «Ну, да, что-то такое. Это к лучшему, что ты не видишь его. Иначе напугаешься.» «Не напугаюсь! У меня тоже есть рот! Смотри!» «У нас у всех есть рот! Мы так похожи! И поэтому мы семья!» «УРА!» «Ура.» «Ура!» «Ох. Прости, я снова забыл. Сколько тебе исполняется во вторник?» «Оу. Эм. Я не знаю...? Семь... пять? Одиннацевать? Три и после тройки восемь? Раньше я был меньше, вроде как.» «Прости. Нам не нравятся цифры.» «Да, они нам не нравятся» «Хорошо. Тогда, мне они тоже не нравятся. Вообще, у меня идея. Давайте устроим таблице умножения встречу с нашим личным измельчителем!» «Хаха, давайте!» «Ура.» «Ура!» «УРА!» «Ох, кстати, настало же время пить чай! Идём на кухню, окей? Я буду ждать вас там...» Семейность. Это было лучшее чувство. Ему нельзя было винить себя за то, что он игнорировал это раньше, после моря тех людей, которые выглядели как он, но ненавидели его. Но сейчас это выглядело так абсурдно. Семьёй может быть кто угодно. Кто угодно драгоценный, теплый. Кто любит тебя с неподдельным обожанием. Когда у него были кошмары о гниющих телах, машинах и пульсирующей глине, они были рядом, будто сами ощущали дискомфорт, и будто это тоже их будило. Чтобы они смогли взяться за руки. И поплакать вместе с ним. Когда он поранил крыло пока резал овощи или делал бумажных кукол из старых счетов, они были рядом, приглушая боль и предлагали пластыри его любимых цветов. «Я бы хотел розовый. А, нет. Красный. Красный, пожалуйста. Нужно было уже запомнить, хах.» Когда он плакал, потому что скучал по отцу, они тоже были рядом, объясняя, что, ну, мы же тоже для тебя как папы, не правда ли? А два лучше чем один. Ты заслужил большего, чем он. Мы, вероятно, лучше, чем он. Планка была не так уж высока. И он улыбался, говоря спасибо, и соглашаясь с ними. И вся боль покинула их, как плохое воспоминание, как будто все, что было раньше, выбили из их голов. Боль погрузили в гроб и помахали на прощанье ручкой. А сейчас было время ужина. Лучшее время дня! Хотя, каждая часть дня была лучшей частью, когда они были вместе. Но ужин был идеальной возможностью посидеть друг с другом за столом, разделить еду и мысли. Бесцельные мысли, кружащиеся по комнате. Погода. Курица. Соль. – Эй. Передай соль. Но прежде, чем он смог это сделать, солонка отрастила глаза и конечности. А мы уж думали, что они сдались. – Ои! Это было не очень вежливо с твоей стороны, не думаешь? Но не волнуйся! Я здесь чтобы помочь! – она потрясла головой. Соль. Она собирается выцарапать нам глаза или порезать нас и сыпать свою мерзкую наркотическую пыль на наши раны. Опасность. Она опасна. Определенно. Красная угроза, я бы сказал. Все, будьте начеку! Три...два... – Я Глупая Солонка Салли, и я тут, чтобы научить вас вежливости! Прежде, чем начать, у вас есть какие-то вопросы? – Да, у меня есть. – Отлично! Тогда задавай, друг! – она просияла. – Почему именно ебаная соль должна учить нас вежливости? Салли, начав потеть, повернулась к Утке. Ее выражение лица выражало абсолютный, вечно улыбающийся ужас. – Х-хах? Прости, друг, я не совсем– – Да, – в этот раз Жёлтый, – Где тут посд... последовательность? – Её нет. Это просто мусор. Она мусор. Может, нам стоит её разбить? – Эй, ребята, в этом, ээ, нет необходимости! Я ГЛУПАЯ, помните? – бедное создание прокашлялась и выпалила несколько первых строчек своей отвратительной детской песенки, – Ооох, когда ты за столом, то думаешь, что можно тебе всё... Можешь потребовать соль ты, или перец схватить, а может и тертый сыр, но– – Нам не нужно говорить "пожалуйста" и "спасибо", если это то, к чему ты ведёшь. Салли улыбнулась Красному. Теперь, она всем видом была на грани слез. – О-ох! Да бросьте вы! Это не правда. Всем нужно... Нужно... – Нужно быть загнанными в твои странные старомодные идеи того, что правильно, а что нет? – Жёлтый усмехнулся, – Мы здесь чтобы есть нашу вкусную еду как счастливая семья. А не для того, чтобы учиться, какой вилкой есть яблочный пирог. Утка и Красный разделили гордый взгляд, а затем закивали. – Но вы же точно хотите знать, как правильно общаться со своими друзьями? – Наша связь, – начал Утка, его глаза сверкали, как вишнёвая мякоть. Неужто у него был сценарий для таких случаев? – Абсолютно точно вне твоего жалкого понимания. Нам не нужны манеры, потому что мы не нуждаемся в словах. Мы достигли высшего уровня вежливости, который даже ты не сможешь понять. А может, это тебе здесь нужен урок, а? – И свои друзья? – Красный наклонил голову. Глупая Солонка Салли выкатилась из комнаты с потоками зернистых белых слез. Жёлтый спрыгнул со своего стула чтобы собрать их с пола. Все они ликовали в сердцах, в голове, а затем и говоря. – Отличная работа, команда! – Это было что-то. – Держи свою соль! Одна счастливая семья. Воссоединение разума. Вот как все должно быть. – Я даже почти разочарован, что она не навредила нам. Она выглядела как то, что было бы весело убить. – Может в другой раз. А теперь, время отдохнуть! Завтра у нас будет тяжёлый день! Не тяжёлый. У них никогда не было тяжёлых дней. Но с мыслями, плавающими в голове каждый час, как обезумевшие рыбы, всё может быть. В ту ночь они спали спокойно. Им снилось то, что посещало их сны достаточно часто. Та версия кого-то, кого они знали. Версия, которая была жёсткой и мягкой. Кого он хотел бы обнять и поцеловать, и не чувствовать себя странно. И он был в глубинах своего прекрасного сна, который отделял его от остальных (казалось, это слишком личное даже для их умов и глаз) когда Красному пришлось встать от отдаленного грохота. Лунный свет, густой, как плавленный пластик, просачивался сквозь шторы. Странно. Обычно, когда он вставал, то и они должны были проснуться. Они собирались вокруг в их странной, со стороны бессмысленной, терапии и говорили очаровательно бесполезные банальности. Они давно отказались от идеи раздельных кроватей. В чем смысл, если уж они теперь друг другу нравятся? Воздух становился все холоднее для их привычной фальшивой зимы. Им нужно было тепло. А Красный, оказывается, был таким же теплым, как большая грелка, и почему бы не позволить другим прижаться к нему? Жёлтый мило дремал на его левой руке, обняв ее своими тоненькими ножками и ручками. Утка должен был быть рядом с его правой рукой, уткнувшись в нее, как мягкая игрушка. Но вместе Утки там была лишь вмятина его размера. Одеяло было скомкано и уложено туда. Все наводило только на одну мысль. Красный отцепил Жёлтого, зная, что этого малыша ничем не разбудишь. Он вылез из кровати, надел свои лазурные тапочки и попытался спуститься так тихо, как только мог. Тише. Ещё тише. Если его услышат, то второй голос в его голове знал, что будут проблемы. Коридор, казалось, тянулся бесконечно, каждая половица отзывалась жутким скрипом. Призрачный адреналин покалывал шерсть Красного с головы до пят. Он заглянул за угол. Конечно, в голове мелькало множество идей. Вдруг у него проблемы? Вдруг он наказан? Вдруг он уходит от нас? Вдруг ему больно? Вдруг он голоден? Вдруг учитель застал его в одиночку? Вдруг он уходит от нас? – Мне жаль, – сказал Утка. Он выглядел так, будто его застали за тем, что он крадёт печенья из банки. Красный заметил, и это ему не понравилось, что он не может даже предположить, о чем думает существо напротив. Впервые за столь.... – Почему тебе жаль? – ласково спросил Красный, – Нам никогда не жаль. Мы непобедимы. Правда, мы же тут боги. Это наш мир. Ты сказал нам это. Нам не нужно больше извиняться. Пока мы есть друг у друга, то... Утка ответил виноватым, полным стыда взглядом. Он смотрел вниз, вниз, вниз, будто надеялся, что пол под ним провалится и затянет его в бездну. За ним из открытой двери дул ледяной воздух. Открытая дверь, ожидающая. Сверкающее чёрное небо по ту сторону. – Мне жаль. Но я просто... Не могу остаться здесь. – Ты знаешь, что можешь. Ты обязан. Там ничего нет. Я знаю, что там ничего нет. Поверь мне. Ты же доверяешь мне. Не так ли? – Все так. И я знаю, что ты, вероятно, прав. Но мне нужно попытаться. Я больше не вынесу эти четыре стены. Мне было очень весело с вами, и я вас обожаю, но мне никогда не было это нужно. И это заставило меня осознать, что мы все заслуживаем большего, чем это. Свободной жизни. И я смогу найти тех, кто сможет нам помочь. Он понял, но это ему не помогло. Красный потряс головой. – Так ты собирался просто уйти? Не сказав нам? Это... – Я оставил записку, – мягко сказал Утка, – В кладовой. На твоей полке. Я... Я не должен был поступать так, но я знал, что мне будет сложнее прощаться. Тот бы не понял. Даже ты бы... – Я бы что? Тишина сказала все за него. Утку начало немного трясти. Было ли дело в погоде? – По правде говоря, я надеялся, что, возможно, смогу вернуться прежде, чем ты проснешься. А если нет, то ты бы все равно обо мне забыл. Не завтра, но скоро. Если не скоро, то со временем. Ты знаешь это. Красный взглотнул. Медленно. Вопрос, на который он уже знал ответ, соскользнул с губ. – Мы не можем пойти с тобой? – Я не могу подвергать его опасности. Он же как наш питомец. Хотя, нет, даже большее, чем питомец. – Тогда... Могу ли я пойти с тобой? Утка улыбнулся. Улыбка выглядела измученной. Искренность все ещё удушала, даже спустя столько времени. Она будто шептала: "ты же знаешь, что это невозможно" Это было напоминание, которое пронзило Красного, как стрела с ядовитым наконечником. Его кровь закипела. Это было предательством. Но он не винил Утку. Во всем было виновато само осознание. Правда. Учебник истории, замаскированный под грустную сказку. Не стоит читать, потому что это доведет до слез. Утка не был как они. Утка на самом деле не был Уткой. Красный помнил о том, что был настоящий Утка, только из-за копии, стоящего перед ним. Который тихо напоминал ему раз в неделю, из-за того, что ему казалось, что он должен помнить, но это каждый раз доставляло Красному боль. «– Я не первый, помнишь? Я не твой старый друг. Я был... Кляксой. Из ничего. Ты сделал меня, и я очень благодарен тебе, но я не тот, кем был твой друг. И не знаю, смогу ли я когда-нибудь им стать. Ты должен помнить об этом, хорошо? «– Он не был моим...другом.» «– Как скажешь. Но я твой друг, – милая улыбка. Такая нежная, что было почти что больно на нее смотреть, – Поэтому, постарайся помнить. Если не для него, то для меня? И для себя.» Так что, в теории, Утка мог сбежать из этой...декорации...потому что не сдерживался правилами, который натягивали вены Красного, как нити у марионетки, и удерживали сознание Жёлтого, заставляя его сгибаться, словно выброшенная кукла. И Утка мог просто покинуть их, оставить вдвоем, и у него не было обязательства возвращаться. Что если он вообще никогда не захочет возвращаться к неудачникам, которые цепляются за него мертвым грузом? Которые обожают его с бездумной любовью? Которые были рады забыть о прошлом, если оно хотя бы немного причиняло им боль? Утка правда был лучше их, не притворно-лучше, как прошлый Утка. Он был ангелом цвета плюща. И что, если он не сможет вернуться, даже если захочет? Это, вероятнее всего, не было двусторонней системой. Мысли заставляли кровь Красного леденеть. Он тихо задал свой вопрос. – Мне нужно попытаться, – повторил Утка, – Я единственный, кто может попытаться. Когда вы пытались покинуть пределы этого места, то– – Моя голова взрывалась. Мое тело гнило. Его лицо таяло. Появлялся его отец. Мы просыпались и забывали о том, что это когда-либо происходило, забывали наши имена и даже как мыть посуду, поэтому тебе приходилось напоминать. Каждый раз. Я знаю. Знаю. – Видишь, поэтому это должен быть я. Я могу пройти к самому краю леса без последствий. Помнишь, как я говорил тебе об этом? Нет. – Что ж, это очень показательно, что я могу это сделать, а вы двое нет. Из-за этого ты не лучше, чем мы. Ладно, лучше, но ты не должен так открыто признавать это. – Так что, я должен проверить. Это просто... Будет правильным поступком. Для моей семьи. Даже если это убьет меня, мне неважно. Я буду полностью удовлетворен тем, что умру за любовь. Прекрати использовать это слово. Пожалуйста. Прекрати улыбаться так, будто ты ещё не начал все понимать, как будто ты все ещё стесняешься меня, как будто мы только встретились и пересеклись взглядами на кухне, которая ощущалась как влажное, темное чрево. «Где мы?» И тогда ты был застенчивее. Напуган. Я просто хотел защитить тебя. Я был рождён с этой эмоцией, во всех своих костях. Вместо костяного мозга. Плавая в апатии. Это было все, за что я мог цепляться. «Я не знаю. Это правда скучно.» «Я бы не назвал это, эм... Скучным.» «Ты не назвал бы. По крайней мере, у тебя есть газета, которую ты можешь читать...» И это место, вероятно, убило в тебе всё доброе. Нам больше не нужно добро. Каждый день не битва на выживание. Каждая секунда не безумный кровавый поиск убежища от музыки, которую мы не можем вспомнить. Но мы все ещё нужны друг другу. Когда мы истекаем кровью. Даже если мы сами и есть причина, по которой мы кровоточим. – Не уходи, – просто повторил Красный. Потому что, глубоко внутри, он знал, что были только два пути, по которым может пойти сценарий. Измождённый птичий труп. Красный был напуган тем, что он не сможет вернуться дышащим на следующее утро, больше из-за того, что не видел, чтобы этот Утка умирал хотя бы раз. Эта смерть может стать для него финалом. Другим вариантом было никогда не увидеть его снова, даже не в виде трупа, и это, почему-то, пугало даже больше. – Не уходи, – повторял он. Снова и снова. Он был уверен, что уже говорил это раньше. Возможно, в другой жизни. Не уходи, слышался шепот у стола. Не уходи, раздавался крик из-под одеяла. Пожалуйста, не уходи, слышались всхлипы из телефона, что звонил снова и снова. Красный презирал, правда презирал то, как неприкрытая доброта Утки пронизывала фальшивые черты его лица. – Я должен. Мне жаль. Он махнул ему крылом, чтобы Красный был с ним на одном уровне. Наклонившись, тот почувствовал, как его сердце раскрылось, словно цветок. Разрывая ребра. Ожидая, как существо напротив возьмёт то, что было внутри, чуть ли не желая этого. Вместо этого он получил небольшой поцелуй между глаз. Утка приподнялся на цыпочках, чтобы улыбнуться, как он улыбался всегда. Слеза покатилась с его щеки. Будто он знал, что это, вероятнее всего, было прощание, какую бы ложь он не вешал им на уши. Затем он повернулся и начал уходить. Тело Красного кричало в безмолвной агонии. Его грудь рычала и ныла. Его мозг сгорал. Пузырь любви вокруг них лопнул. Пошел дождь. Он был из милой, пастельной кислоты. Возможно, так было всегда. Смутно, он осознал, что что-то глубоко внутри него сломалось. – Подожди, – сказал Красный. Он уже себя за это ненавидел. Его голос надломился ближе к середине слова. Утка медленно повернулся. Ох, этот вечно терпеливый мученик. Красный увидел, сколько ещё слёз стекало по изумрудным перьям, но все же продолжил. По-настоящему ненавидя себя за это, до убийственной степени. – Ты не попробовал торт. – Хах? – Торт. Который мы приготовили. С той милой глазурью. Ты не попробовал его. Мы вчера забыли об этом из-за нашего веселья. – Ты можешь, эм... Попробовать его завтра. Все в порядке. Он же никуда не уйдет. Вероятно. – Дело не во мне. А в тебе. – Ох. Это мило с твой стороны, но я откажусь. Мне правда нужно идти. – Да ладно, пожалуйста. Всего лишь один кусок. Это не займет много времени. Обещаю. Он и правда звучал жалко. Без приукрашиваний или преувеличений. Утка неловко улыбнулся, но его слабые струны души были натянуты. Как и всегда. – Эм. Ты уверен? – Ага. На все сто процентов. – Ну... Красному сейчас нужно было придумать что-то действительно хорошее. Он заметил, что Утка покачивается на пятках, но не возвращается. Ещё один рывок. Он сделал глубокий вдох и протянул ему руку, сжимая пустой ночной воздух. – Всего лишь один кусок, Пятно.