Кто ты?

— Теодора, я… Он не успел даже закончить фразу в тот момент, когда я дала ему пощечину. Звук, казалось, отразился эхом на всю комнату и отпечатался в памяти каждого из нас. — За то, что оставил меня без объяснений на семьдесят лет, после того как поцеловал и излечил от смертельного ранения. Он стоит всё так же неподвижно и смотрит на меня. Взгляд полон сочувствия, вины за причиненную боль. Стоит, словно солдат, готовый пойти вперёд, навстречу неизвестности, стойко принимая свою судьбу, и ответственность за совершенные поступки. Меня охватывает злость. Почему Джон не пришёл раньше? Не рассказал всей правды, не объяснился? Первое время меня утешало письмо, оставленное им напоследок. Оно хранится в проклятом ящике до сих пор. Каждый раз, когда тоска настигает меня, письмо становится спасением от раздирающей сердце боли. Его содержание заучено наизусть, но именно этот запах и буквы, выведенные его рукой, успокаивают меня. Слова, выраженные в письме, никогда не слетали с уст за время нашего знакомства, но они были искренними, давали надежду на то, что мы когда-нибудь обязательно встретимся и пойдём на наше первое свидание. Но этого не произошло. Я вспомнила пожар в деревне. Тот дым, что окутывал меня, всё поселение, её жителей, бегущих от него. Огонь, распластавшийся по всем домам и деревьям манил к себе своими извивающимся языками пламени. Тогда я ощущала не только страх, но и любопытство, уверенность. Несмотря на все риски шла напролом. Желание добыть материал для статьи переросло в одержимость, за которую была заплачена особая, непомерная цена — моя жизнь. — Теодора, я понимаю, что ты чувствуешь. Ты потеряла всё — семью, друзей… — Он обрывается на фразе, боясь закончить её. — И человека, который был дорог твоему сердцу. Эгоиста, решившего как будет лучше ему, а не тебе. Предпоследние слова были отчеканены с отчетливо прослеживающейся ненавистью по отношению к себе. Неужели он настолько себя ненавидит? Джон делает несколько шагов, медленно-медленно приближаясь ко мне. Теперь мы стоим на расстоянии вытянутой руки. — После тех слов в Химворде о том, что ты собралась на фронт, я знал о дальнейших событиях, — Его выражение лица принимает суровый вид. Бархатный голос, полный сожаления и нежности, сменяется на холодный и безразличный тон. — Такие люди всегда были на войне. Те, в чьих глаза горел огонь безумства и геройства. Они думали, что избранные и смогут своей храбростью преодолеть тот ад, — он выдерживает небольшую паузу. — Они похожи на тряпичных кукол, умирающих в лазарете. Их глаза полны боли и одиночества. Это последнее место, окружающее их перед смертью. Я не хотел такой судьбы для тебя. В комнате повисает тишина. Ни звука проезжающих машин на улице, пения птиц, разговоров случайных прохожих. Ничего. Весь мир останавливается, чтобы выслушать историю. Нет… Исповедь. Шаг. Беспокойство и желание узнать правду бьют ключом по моим венам, разгоняя кровь, словно поезд, мчащийся с бешеной скоростью. Я поняла, что не готова. Только вот слишком поздно. В моей голове были прокручены миллионы сценариев о том, как я разговариваю с Джоном. Я придумывала вопросы, как если бы шла на обычное интервью. Пыталась предугадать его поведение, мимику, фразы. Однако, всё это было иллюзией — ничего не совпало с реальностью. — Что ты чувствовал? — спрашиваю с шёпотом и небольшой хрипотцой в голосе. — Меня охватила паника, — доктор вернул прежний тон голоса. — Впервые за несколько лет я ощутил страх, беспокойство, боль за человека. Не как врач, а как… — он запинается. — Как тот, кто может что-то чувствовать. Это пугало и злило одновременно. Я был озадачен. В моей голове всплыл последний день. Как я встретилась с Йоке в больнице, направляясь к доктору, но не успела зайти, услышав разговор Джона с Томасом. — Поэтому ты разговаривал с ним? — Мы оба понимаем о ком идет речь. — Мисс Эйвери, прошло столько лет, а привычки те же… — На его лице отобразилась ухмылка, которая говорила, что он ничуть не удивлен. — Любопытство — вещь коварная, особенно для женщины, — я смущённо улыбаюсь, слегка закатив глаза. Дерзкая, но не жестокая насмешка сменилась обыкновенной, тёплой улыбкой, той, которой он одаривал нашу компанию. Меня. В такие моменты я видела перед собой не врача, игравшим в таверне: холодного и отстранненого, а романтичного, мудрого, светлого человека, который был живым. — Почему ты решил меня излечить? Улыбка сползла с его лица в одну секунду и оно приобрело серьёзное выражение. — Потому что любил тебя, — ответил он решительно. Кошмары касательно моей смерти преследовали меня постоянно. В первые дни после выздоровления я практически не спала. Каждый раз я попадала в забвение, всё так же зовя на помощь, ища Джона. Происходил один и тот же разговор между доктором и Томасом. В этих снах была надежда, что я всё же умру и моим страданиям придёт конец. После этого я просыпалась в холодном поту и оставшуюся ночь плакала, не понимая, что со мной не так и где же Джон. С годами стала переживать это проще. Одна бутылка виски отключала голову и крепкий сон был обеспечен до утра. Так было проще, так я заглушала своё одиночество. Слова, прозвучавшие только что, повисли в комнате. Головокружение, лёгкий приступ тошноты — эти симптомы появлялись всякий раз, когда доктор Робертс находился рядом. Удары сердца ускорились, руки начали слегка подрагивать. Вновь те эмоции, что испытывались мной ещё в далеком прошлом. Я молниеносно сократила расстояние. Стоя, аккуратно, прикоснулась к его лицу, словно это была выставочная картина, к которой было непреодолимое желание приблизиться, рассмотреть, разгадать её тайны. Мне казалось, что Джон отпрянет, как в тот раз во дворике, когда мы держались за руки. Вместо этого он накрыл своей ладонью мою. Тепло растеклось по телу, делая его ватным и уязвимым. — И это было взаимно, как и сейчас. Джон вновь улыбнулся. Морщины разгладились на его лице, шрамов будто и вовсе не было, глаза горели надеждой и счастьем. Напряжение, недоверие начали улетучиваться, на смену им пришли радость и облегчение. Признание, прозвучавшее в комнате отмело все сомнения и предрассудки, преследовавшие меня всё это время. Он наклонился ко мне совсем близко. Наши губы были всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Запахи цитрусовых и бергамота накрыли меня волной с головой. Кабинет, стол, интервью. Поцелуй. — Я ни разу не пожалел о твоём спасении. Это было самым правильным решением в моей жизни, — прошептал он в мои губы. Доктор вернул свой взгляд на моё лицо. Передо мной была лёгкая пелена, застилавшаяся слезами, дыхание участилось. Джон потянулся к моим губам. Секунды растянулись в вечность. Тёплый, родной запах одурманивал меня всё больше. Жар разгорался по моему телу. Его ресницы дрогнули, чёрные глаза бездонные, гипнотические. Тёмные, густые волосы, аккуратный нос и лицо — всё было таким же, как и в первую встречу. Лишь серебристая прядь выбивалась из этого образа, напоминая о событиях, который он пережил с 1914 года. Я прикрыла глаза. Всё это казалось сном, ещё мгновение и я проснусь. Снова одна. Встану, застелю кровать, пойду на кухню, попутно надевая халат, заварю кофе и буду смотреть на город, размышляя «Что же я сделала не так?» Но сомнения развеялись, когда я почувствовала шероховатые губы. Поцелуй выражал всю ту любовь, отчаяние, горе, которое он испытал за время нашей разлуки. Его руки переместились на мою талию и крепко сжали её, как самое дорогое и ценное, что есть на белом свете. При этом чувствовалась уверенность, больше не было той нерешительности, боязни оступиться. Мои руки сомкнулись кольцом на его шее, стараясь быть как можно ближе. Пальцы покалывало от испытуемых чувств и прикосновений. Есть только он и я. Наши тайны. Всё это остальное — мелочь… Я впервые по-настоящему счастлива. Нехотя оторвавшись я выдохнула в его губы. Джон ласково коснулся моей щеки. — Я бы хотела взять у тебя интервью. На лице доктора промелькнуло озорство. — Теодора Эйвери вновь хочет взять у меня интервью? — Интересную личность можно и дважды напечатать, — я тихо рассмеялась. — Значит, читатели находят меня привлекательным? — Он ухмыльнулся — Наша газета не столь велика, но её читатели интересуются биографией Джона Робертса, — щёки загорелись румянцем, смущённо отвела взгляд в сторону. Он улыбнулся, заправил волосы за ухо, вернув руку на талию, продолжая смотреть всё тем же взглядом, наполненным нежностью и теплом. — Я расскажу всё. От начала и до конца.