Что видишь ты в глазах моих?

Лишь только лунный свет озарит собой стены Топкапы, неведомой поступью настигая его обитателей через стеклянную призму или дверные щели, когда в свои права вступит ночь и замок погрузиться в безмолвие, отправляя его жителей в мир Морфея, две пары глаз раскроются, высчитывая секунды до начала их собственной вечности. Двери неспешно и почти бесшумно раскроются, пропуская хорошо знакомый силуэт. Огненная копна волос, большие, полные бесстрашия голубые глаза, пухлые губы и дьявольская улыбка на них — вот, что уже на протяжении нескольких лет сопутствует бессоницам Гюльбахар. Женщина завороженно наблюдает за изящными движениями рыжеволосой, руки которой плавно перемещаются с плеч на талию, без промедлений расправляя тугой корсет. Шатенка до боли кусает свои губы, теребит их в предвкушении предстоящей агонии. Всё это ужасно неправильно, грешно и пошло. Всё это вызывает в женщине отвращение, укол вины, а вместе с тем и желание. Желание, что накрывает волной, уносящей все противоречивые чувства и стыд далеко за горизонт. И вновь она позволяет похоти взять над собой верх, отдаваясь рыжей бестии полностью, без остатка. Она сама подставляет лебединую шею, выпирающие ключицы под мокрые поцелуи, хаотичными движениями рук обводит чужое тело, сжимая пышную грудь до первого стона, что тут же смягчается и тонет в требовательном поцелуе. Черкешенка млеет под натиском нежных девичьих рук, что с такой лёгкостью обхватывают её тело, умещая на прохладное белье её огромного ложа. Приятный контраст создаётся оставленными обжигающими дорожками поцелуев и прохладой поверхности, на которой шатенка затаив дыхание лежит, покорно дожидаясь, когда ей разрешат получить необходимую разрядку. Дорогие платья в пол в скором времени вновь будут скрывать собой багровые отметины, которые жадно оставляет Хюррем, помечая тем самым женщину как свою собственность. Махидевран не смеет возражать, она не произносит и слова в упрёк, прекрасно понимая, что за собой может повлечь это. Весенняя Роза уже давно не интересует Повелителя, тот отказался от женщины много лет назад, а ей пришлось лишь принять это, смириться, пусть и уныние никуда не делось. В то ужасное утро, в жизни её Султана появилась эта рыжая бестия и какова была ирония, что заинтересовала она не его одного. И речь заходит совсем не об Ибрагиме, да и не о ком-либо другом. Ровно с тем насколько сильно росла ненависть, росло и влечение. Шатенка с первого дня разглядела в Хюррем больше, чем просто миловидное личико и привлекательное тело. Черкешенка поняла, что феникс в человеческом обличии предстал перед ними, важно раскрыв свои огненные крылья. Эта дьяволица принесёт им горе, чувствовала Махидевран и не прогадала. Рыжеволосая забрала у неё всё — власть, Повелителя, статус и даже сон. И если наяву, Гюльбахар, стиснув зубы смотрела на ехидную ухмылку ведьмы, то сны были куда красочнее: в них женщина, в точности как это происходило сейчас, таяла под жаром её прикосновений и сладко постанывала, ощущая приближающуюся кульминацию. Гюльбахар не понимала, откуда в её сознании берутся такие греховные мысли, как дошла она до того, чтобы по собственному желанию делить одно ложе на двоих с женщиной, да ещё и с Хюррем, которая всей душой была ей неприятна. В шатенке жила обида, ненависть и желание причинить боль, чтобы супруга Падишаха мира на себе прочувствовала всё, что приходится испытывать Гюльбахар каждый день, вновь и вновь. В женщине поселилось разрывающее изнутри одиночество, что когтями скребло её ранимую душу. Чувство полного отчаяния овладело ею и она была в шаге от падения. Падения внутреннего и настоящего. Лишь один шаг отделял её от вечной пропасти и тьмы, которая так и горела желанием утащить женщину в своё царство. Крепкая хватка и звонкий голос спас её в тот вечер от неминуемой смерти. Прижимаясь всем телом и утыкаясь в шею своему злейшему врагу, Гюльбахар лила горькие слезы, начиная буквально захлебываться ими. И не ясно почему, но неприязнь испарилась, а за ней и всепоглощающая ненависть. В эту ночь Хюррем осталась в её покоях, успокаивала и дарила забытое тепло, целовала и была нежна с ней, слушала и понимала. Махидевран принимала её помощь, растворялась в кольце чужих рук и не спешила отталкивать женщину, когда та, сначала робко, а затем с напором, стала покрывать её губы и лицо поцелуями. Но лишь первый солнечный луч прокрался в её владения, женщины, словно ошпаренные кипятком, отпрянули друг от друга, напрочь позабыв обо всем случившемся. В такого рода проблемах не нуждалась ни одна из них. Неприязнь продолжала бушевать внутри обеих, а ядовитые речи в их диалогах лишь подливали масла в и без того горящий синим пламенем костер. Но неизвестно когда появилось и другое чувство. Гюльбахар отрицала его, не принимала и не верила, но как бы она не пыталась себя обмануть, она чётко осознавала, что где-то в глубине души зарождается ревность. Она ревновала эту рыжеволосую чертовку, ставшую её личным концом, её крахом и смертью ещё при жизни. Их встречи проходили всегда в покоях черкешенки, когда вздумается Хюррем. Та никогда не утруждала себя предупреждениями, появляясь в чужих покоях словно душа без тела, обречённая на вечные бренные дни, в этом забытом богом месте. Порой Гюльбахар и вовсе не спала, ожидая женщину до самого раннего утра. И пусть она понимала, что всё это тщетно, что голубоглазая крымчанка не заявится к ней сегодня, что-то внутри отзывалось лучиком надежды. Их вражда никуда не делась, а ненависть не растеряла себя в пучине совместных ночей. Они по-прежнему старались насолить друг другу, пытались опорочить и втоптать в землю. До скрипа зубов говорили о ненависти, но глаза предательски кричали об обратном. Сейчас в них не было той надменности и холода, пусть и каждая заверяла об обратном. — Что видишь ты в глазах моих, Хюррем? — поддрагивающим, непонятно от страха или нахлынувших чувств голосом, спросила Гюльбахар, задерживая дыхание. Сегодня была их последняя ночь, а значит и разговор был последним. Удивительно, но они никогда не обсуждали это. Они не говорили о чем-то важном, лишь вели беседы о далёком, недостижимом. Вместе они мечтали и создавали невообразимые картины, шутили и говорили без опаски о своих страхах. У них была лишь ночь, был собственный мир, в котором всё было именно так, как этого желала душа. Но судьба забрала у них и это. Всевышний покарал их за греховную связь и расплачиваться каждой теперь в одиночку. Махидевран была выслана в Санджак, отправляясь туда следом за сыном. Разлука не миновала их, как и печаль, окутавшая обеих в свои душные объятия. — Я вижу в них печаль, вижу боль, Махидевран. Мы знали, что наступит этот день, так улыбнись и будь смелее, — и пусть сама Хюррем была разбита, словно фарфоровая ваза, она из последних сил старалась придать уверенности побитой жизнью и временем шатенки, чьи прекрасные глаза вновь заполняли так и норовящие выйти наружу слёзы. Ушла она опустошенной. Покинула родные стены, прячущие в себе самые памятные воспоминания. С тяжёлым грузом и болью, но ни на миг не переставая улыбаться, женщина измеряла шагами красивые полы замка, не зная, когда в следующий раз ей посчастливится здесь оказаться. Да и получиться ли это вообще? Махидевран не знала, но верила. Верила, что её будут ждать, что о ней будут лить слёзы. Что её самый близкий враг вновь окажется рядом, заключая в тёплые объятия.