Дар

Казалось, что вот он — конец всему. Избитая и покрытая синяками, она оцепенело смотрела в ледяное, серовато-белое небо над головой, неотличимое цветом от земли под ним там, внизу. Нет, не такой уж неотличимой, потому что Тауриэль знала: если бы она осмелилась посмотреть — скорее, озаботилась сделать это — то увидела бы равнины, что раскинулись у подножия смотровой площадки, которую называли Вороньей высотой, залитые кровью тех, кто отдал свою жизнь в этой битве. Когда чувствительность медленно вернулась к рукам и ногам, а земля под мучительно саднящей спиной стала мёрзлой и твёрдой, Тауриэль с холодной, жестокой уверенностью поняла, что это, конечно же, ещё не конец. По крайней мере, не для неё. Облегчение от агонии, которую эльфийка ощущала внутри, не придёт к ней легко и быстро. Тогда как для смертного падение с такой высоты могло быть фатальным, то, чем одарили её валар, защищало её от любых травм, которые нельзя было бы исцелить. Она будет жить, и тело её восстановится. Однако с её сердцем всё было совсем иначе. Оно разлетелось на крошечные осколки, когда всего несколько мгновений назад, показавшихся ей часами, ибо перед лицом полного, абсолютного отчаяния время до смешного замедлило свой бег, она наблюдала, как клинок вонзается в грудь того, ради кого она явилась сюда, но так и не сумела спасти. И теперь эти острые маленькие осколки впивались в её плоть изнутри, сжигая болью, заставляя поверить, что её сердце уже никогда не соберётся в одно целое. Тауриэль была уверена в этом так же, как в том, что её внешняя оболочка будет и дальше существовать, независимо от того, насколько измученной и разбитой она ощущала себя внутри. Эльфийка безвольно повернула голову в сторону, чувствуя странную отстранённость от того хаоса, который царил вокруг. Где-то там, внизу её глаза уловили кружащееся зелёное пятнышко — это был Леголас. Очевидно, он занял её место после того, как она сдалась, и теперь сражался с чудовищем по имени Болг, используя все имеющиеся у него в запасе трюки. А видя, как сильно он превосходит тварь мастерством и ловкостью, Тауриэль вспомнила, что их было много. Она знала, что за Леголаса ей волноваться не стоит: он скоро доведёт жизнь Болга до заслуженного конца. Но как ни странно, это знание не вызвало у неё особых эмоций. Тауриэль могла бы ожидать удовлетворения или чего-то такого, однако она так и не смогла отыскать в себе никаких чувств. Ибо она знала: ничто, даже смерть монстра уже не сможет исправить то, что он успел совершить. Тауриэль отвела глаза от смертельного танца — именно это слово лучше всего подходило для описания того, что исполнял внизу Леголас — и устремила взгляд на отвесную скалистую стену перед собой. Осознание того, что ей предстояло сделать, тяжко сдавило грудь. И тогда, каждой клеточкой тела протестуя против таких сильных и скорых нагрузок, она начала свой мучительный подъём вверх. Туда, откуда недавно упала. Когда её пальцы вцепились наконец в обледенелые, зазубренные края маленькой площадки, к которой она стремилась, Тауриэль замерла в безмолвной молитве. Она не знала, о чём молилась. И только перевалившись через край и взглянув на открывшееся ей зрелище, она поняла, о чём мысленно просила валар. Чтобы вопреки всему Кили ждал её здесь, живой, с глазами, блестящими от безумия чувств — тех самых чувств, которые Тауриэль помнила в каждой из их редких, коротких встреч. Ей так хотелось вновь испытать внутри трепет, который она ощущала только тогда, когда он смотрел на неё, и его ласковые карие глаза пробуждали то, что дремало в самых глубоких и тайных уголках души, не имело названия и о чём она до сих пор даже не знала. Но если даже валар подобное было по силам, они уж точно не стали бы отрываться от своих забот, чтобы заниматься одним молодым гномом и скромной лесной эллет. Так что желания её остались неисполненными, молитвы — неуслышанными, а представшая перед ней сцена осталась в точности такой, какой она её и оставила. Кили лежал на земле с пепельно-серым лицом, на котором застыл след от единственной пролитой им слезы, когда они вместе смотрели, как все обещания и возможности — всё, что могло подарить им будущее, исчезает, уходит в небытие, серебристо блестя на его щеке, застывшей от пронзительного холода. Тауриэль чувствовала запах его крови, ощущала её металлический привкус на языке, и ужасная реальность происходящего на мгновение захлестнула её. А затем она двинулась, скорее даже поползла по замёрзшей земле, опустилась на колени перед его безжизненным телом и, протянув руку, пожала его ладонь, хоть и знала, что не почувствует ответного сжатия, не ощутит, как он мягко ласкает её избитые, покрытые кровью пальцы. Его глаза были закрыты, но Тауриэль была даже благодарна за это, потому что знала: взгляд, который она могла бы найти в них, был бы пустым и холодным. И всё же, ей было нужно хоть что-то, что угодно, поэтому она сняла перчатку с его руки, которую сжимала в своих, чтобы возродить в памяти ощущение его кожи, вспомнить, как он касался её — коротко, нежно и в доме Барда, и на берегу озера, где они попрощались. Его тело до сих пор хранило остатки тепла, однако оно быстро исчезало. Почувствовав, как последние крупицы жизни утекают сквозь её пальцы, будто звёздная пыль, Тауриэль наконец вырвалась из оцепенения, что сковывало её изнутри, и с криком раненого животного склонилась над гномом, сотрясаясь от рыданий всем телом. Лишь когда упали первые слёзы, эльфийка вдруг поняла, что не может перестать плакать, поэтому, когда спустя минуты или, может, часы на краю её видимости появился размытый от слёз силуэт Леголаса, она даже не подняла головы и никак не обозначила его присутствие. И всё-таки она чувствовала, что он замер на месте, с трудом переживая открывшийся ему вид. — Тауриэль, — наконец произнёс он необычно нетвёрдым голосом, — Ты не можешь знать, — начал он, но потом оборвал себя. Впрочем, Тауриэль знала, что он хотел сказать. Ты не можешь знать, был ли у вас шанс. Могло ли то, что ты ощущаешь сейчас, стать чем-то более сильным и крепким. И смог бы он чувствовать то же. Смог бы он сделать тебя счастливой. Тауриэль лишь покачала головой в ответ на невысказанные слова своего друга. — Я знаю, — просто сказала она более твёрдым, чем был у него, голосом, даже несмотря на слёзы. Эльфийка аккуратно убрала прядь волос с бледного лица гнома. — Amrâlimê, — шепнула она ему, зная, что Леголас не поймёт этого слова. Это была их с Кили общая тайна. А затем Леголас вдруг оказался рядом с её плечом и вытянул руку, чтобы погладить пальцами ткань её рукава. Жестом, необычным для принца в своей интимности, он наклонился и поцеловал её склонённую голову. — Что ж, прощай, мой друг, — прошептал он, всё ещё находясь рядом, — Потому что я не могу остаться. Не после того, как… Он опять не закончил фразу. Тауриэль подняла голову, когда он отступил от неё, её глаза горели от слёз и ослепительной белизны, которая их окружала. Леголас оглянулся, как будто ждал, что она что-то скажет: то, что заставит его остаться. Но Тауриэль понимала, что у неё нет для него никаких слов. В конце концов, она ничего не могла ему предложить, так что, возможно, для него и впрямь будет лучше уйти, ведь здесь остались только смерть, горе и… ещё больше смертей. И вот, рассуждая сквозь пелену собственной боли, Тауриэль поняла, что, возможно, это единственная услуга, которую она может ему оказать, и кивнула своему старому другу. — Novaer*, Леголас, — проговорила она, отчаянно стараясь, чтобы её голос прозвучал ровно и уверенно. Вспышка боли, которая мелькнула в его глазах, была той ценой, которую, как она знала, должна заплатить за то, чтоб у него появился шанс хоть на что-то, похожее на счастье. Черты его лица стали жёстче; он отступил ещё на один шаг, а потом развернулся и пошёл к краю площадки. Тауриэль знала, что там он найдёт лестницу, которая уведёт его вниз, прочь от её страданий. Она испытала странное облегчение, когда после недолгих сомнений он сделал этот последний, необходимый ему шаг и исчез за остатками каменной кладки. Оставшись одна, Тауриэль вновь перевела взгляд на неподвижное тело гнома у себя на руках, и складка, что легла меж бровей во время разговора с Леголасом, мгновенно разгладилась. Кили был так молод, его жизнь была всего лишь искрой по сравнению с пламенем её бытия, которое непрерывно горело на этой земле уже больше шести сотен лет. Другие эльфы могли бы посчитать молодость признаком его незначительности в более широком плане вещей, но не она — она знала лучше. Ведь именно Кили — его невинность, неистовство его юности и его уверенность в ней, в них, всё это придало смысл её собственной жизни, пусть даже на такое короткое время. И вспоминая обещания, которые дарили его слова, его глаза и мягкие прикосновения его рук при их расставании на берегу озера, Тауриэль думала, что, возможно, ей удалось ответить ему тем же, что его чувства к ней дали ему нечто большее, чем поход к горе своих предков и поиск лежавших в её недрах сокровищ. Так это было или нет, она уже никогда не узнает. Теперь у неё осталось только вот это: то, что она имела сейчас, эти последние драгоценные мгновенья наедине с ним, прежде чем произойдёт неизбежное, и его родичи потребуют его тело, бесчувственные к её потребности оставаться с ним рядом. Она не обижалась на них за это, потому что на самом деле, как они могли что-то понять. Откуда им было знать? Вспомнив о чём-то, эльфийка достала из маленького кармашка туники камень, который Кили подарил ей, и в последний раз прижалась к нему губами перед тем, как вложить ему в ладонь, сжав холодные пальцы гнома в кулак. Тауриэль чувствовала, что не имеет права держать его у себя теперь, когда обещание, которое он собой олицетворял, перестало существовать. Вместо этого она дала новое обещание — хранить его в своих мыслях до тех пор, пока будет ходить по этой земле, и когда наконец наступит тот день, когда ей будет позволено уйти, будь то из-за раны, полученной в битве, или же каким-то другим способом, она сделает это с его именем на устах. Несколько мгновений спустя её последние священные моменты наедине с Кили опять были прерваны появлением новой фигуры на том самом месте, откуда только что ушёл Леголас. И если принца она в какой-то мере ждала, этот гость был совершенно неожиданным. Трандуил. Привычки, которые за долгие века укоренились в самой глубине её существа, вызвали у Тауриэль желание встать и поклониться своему королю. Однако она обнаружила, что ноги не слушаются, и сил, чтобы подняться с земли, у неё нет. Кроме того, она подумала, что он больше ей не владыка, так к чему эти физические знаки почтения? Он слишком ясно дал понять, что она уже потеряла своё место не только рядом с ним, но и в его сердце. И всё-таки, Тауриэль чуть шире распахнула глаза, когда узнала его. В его жёстком, холодном взгляде не отражалось совсем никаких чувств, и осознав это, она легонько вздохнула. Трандуил появился здесь не случайно — он пришёл, чтобы её наказать. За первое предательство её изгнали со своей родины, но затем она ушла и тем самым намного превзошла своё первоначальное преступление. Тауриэль не только встала у него на пути, но и открыто оскорбила его и даже зашла так далеко, что посмела поднять на него оружие. В результате король сломал надвое её замечательный лук, однако Тауриэль знала, что её проступок был слишком серьёзен, чтобы за ним не последовало более строгое наказание. Она заметила, что рука эльфийского короля легко сжала рукоять меча под роскошным плащом, и ощутила, как спокойствие омывает её мощной волной, будто бальзам, наложенный на горящую рану. Он пришёл, чтобы её убить — Тауриэль поняла это и была благодарна. Ведь куда ей было идти теперь, когда ей больше не рады в её собственном доме, а единственная надежда, которая помогала переносить боль изгнания, лежит мёртвой в её дрожащих руках? И даже если ей удастся найти себе место в этом жестоком мире, как она сможет жить с постоянной болью от мыслей о том, что она потеряла? Осознание того, что должно случиться, затмило любой страх, который при других обстоятельствах могло бы вызвать в ней противостояние с королём. Тот факт, что это именно он лишит её жизни, вызвал в ней странное чувство близости с правителем Лихолесья — личной близости, которой не смогли ей внушить даже долгие века, прожитые под его опекой. — Они хотят похоронить его, — Тауриэль вдруг обнаружила, что говорит вслух. Тот факт, что даже после смерти им не позволят остаться рядом друг с другом, был её единственным сожалением о том, что должно было случиться. Это был не вопрос, поэтому она и не ожидала ответов от своего бывшего короля, однако удивилась, когда он всё же заговорил; но что действительно стало для неё потрясением, так это тембр его голоса. В нём не было ненависти. — Да, — вымолвил Трандуил, и едва уловимое изменение его позы вынудило её снова посмотреть на него. Его взгляд смягчился, и её глаза наполнились новой влагой, когда она увидела в его чертах отражение собственной боли. И тогда Тауриэль поняла о своём короле то, чего не могла постичь за всё то время, что знала его. Может, именно горе заставило её увидеть то, чего раньше она видеть не могла, однако теперь стало очевидно: многое из того, за что она его презирала, решения, с которыми она так яростно, пусть даже в мыслях, не соглашалась, на самом деле проистекали из его собственной боли, из парализующего страха новых потерь. Это не добавляло правильности его поступкам, ибо многие из его деяний были эгоистичны и жестоки, но вызвало у Тауриэль неизвестную ранее симпатию к своему владыке. И какими бы сложными ни были её прежние чувства к нему, сочувствия никогда среди них не было. Эта новая ясность о характере короля озарила её в тот момент, когда Трандуил шагнул ближе, а его рука соскользнула с рукояти клинка. Тауриэль должна была бы испытать облегчение, но вместо этого ощутила едва ли не разочарование, когда поняла, что он не доведёт дело до конца, и острое лезвие его меча не оборвёт её муки. И тогда, отчаявшись, он обратилась к нему с мольбой в надежде разжечь его ярость. — Если это любовь, то я её не хочу, — выкрикнула она, — Заберите её! Но эта жалкая попытка изменить его намерения принесла совсем другой результат: глаза короля стали ещё мягче, и понимание её горя исказило царственные черты эльфа. Теперь он испытывал к ней сострадание. Тауриэль покорно склонила голову, солёные слёзы капали на безжизненное лицо Кили. — Почему это так больно? — спросила она. Трандуилу потребовалось всего несколько секунд, чтобы ответить. Казалось, он так же, как и его сын, не мог найти слов перед лицом её отчаяния. А когда снова обрёл дар речи, его мягкий голос проник в самую пустоту, где когда-то билось её сердце, когда оно ещё было целым. — Потому что это было по-настоящему. Признание бывшим владыкой уз, которые они с Кили разделяли, отозвалось в груди такой болью, что Тауриэль поняла, что может лишиться чувств. Прямо здесь и сейчас. Это был предел. Не обращая больше внимания на чужое присутствие, она поддалась порыву, который уже испытала раньше на озере, когда Кили был ещё жив, но, к сожалению, оказалась слишком боязлива, чтобы ему последовать. Тауриэль наклонилась, прижалась губами к его губам, стараясь запомнить это чувство. Отстранившись, она поднесла руку гнома к своей щеке и снова зарыдала так горько, что слёзы закапали на его голую кожу. Её отчаяние росло по мере того, как истекало отведённое им время. Трандуил казался растерянным; он шагнул ближе, но совершенно очевидно не знал, как можно было её утешить. Из-за собственной дрожи Тауриэль едва не пропустила слабое подёргивание мышц под своими ладонями — признак искры, которая уже почти угасла, но вопреки всему, ещё теплилась в нём. Когда её проснувшийся разум осознал, что было источником дрожи, которую эльфийка только что уловила, она рывком выпрямилась и так резко вдохнула, что ледяной воздух обжёг лёгкие. — Кили, — недоверчиво выдохнула она, а потом обратилась к королю, который хмуро смотрел на неё в глубоком смятении, — Я только что почувствовала, как он шевельнулся. Он ещё жив. Мысли панически метались в голове. Что делать? У неё не было ничего, что позволило бы провести ритуал исцеления. А даже если бы было, Тауриэль сомневалась, что у неё энергии и сил, чтобы справиться с такими тяжёлыми ранами. Трандуил внезапно прервал бешеный вихрь её мыслей, когда опустился рядом с ней на колени, и его плащ плавно расстелился вокруг. Мягким, но настойчивым жестом он убрал руки Кили из её рук и отодвинул её назад, подальше от гнома. Тауриэль хотела протестовать, однако что-то в глазах короля заставило её замолчать. Эльфийка опустилась на пятки и с тревогой смотрела, как Трандуил склонился над неподвижным телом Кили. Он нахмурил брови, а затем быстро, но осторожно снял с гнома внешний доспех, чтобы получше разглядеть раны. Тауриэль завороженно наблюдала, как владыка эльфов опустил ладони, пока они не оказались всего в нескольких дюймах от груди Кили, и начал бормотать какие-то слова, настолько древние, что она почти их не понимала, потому что в повседневных речах их не использовали. До неё доходили слухи о магических способностях Трандуила, и хотя она никогда не сомневалась в том, что сам по себе он очень силён, однако не верила и в половину тех возможностей, которыми наделяли короля другие гвардейцы. Теперь же, когда она смотрела на него широко распахнутыми, полными испуга глазами, ей пришлось переосмыслить свои суждения. В словах, которые шептал Трандуил, таилась магия, отличная от всего, что Тауриэль слышала раньше, будь то от самого короля или от кого-то другого. В словах этих, тёмных и светлых одновременно, были власть над жизнью и смертью, добро и ужас, угроза и безопасность. Ни от Трандуила, ни от Кили не исходило свечения, как тогда, когда она использовала свой собственный дар исцеления. Вместо этого она ощущала, как от короля эльфов и гнома исходит сила, которая омывала её, словно невидимая волна. Трандуил выпрямился и посмотрел на неё, оглянувшись через плечо. Эльфийка с тревогой смотрела на всё ещё неподвижного Кили, не смея задать вопрос, готовый сорваться с губ. Тем не менее, король на него ответил. — Он жив. Хоть и едва-едва. Тауриэль почувствовала, как у неё вырывается вздох. От облегчения кружилась голова, она ощущала слабость. — Что нам делать? — дрожащим голосом спросила она. Если Трандуил и испытал раздражение оттого, что в своём вопросе она сделала их сообщниками, то никак этого не показал. Его взгляд вернулся к молодому гному, а губы сжались в жёсткую линию. — Я просто выиграл для него ещё немного времени. Его нужно срочно доставить в Дейл. Там есть нужные средства, и с помощью наших целителей у него ещё может быть шанс. Возможно, есть ещё шанс. Это было так мало, но Тауриэль очень хотела в последний раз позволить себе надежду. Глядя на Кили с бешено колотящимся в груди сердцем, она размышляла, сможет ли его унести. Все эти раздумья оказались ненужными, когда Трандуил опять опустился и, к её великому удивлению, поднял гнома, осторожно прижимая к груди, чтобы не повредить раны. Куски брони, которые король отстегнул и снял с тела Кили, упали на землю, однако ни Трандуил, ни Тауриэль не обратили на них никакого внимания. Там, куда они его отнесут, доспехи будут не нужны. Не говоря больше ни слова, владыка эльфов направился в ту сторону, откуда пришёл, а она, спотыкаясь, двинулась следом. Времени было мало. Они спускались вниз по ступеням старой крепости, всё ниже и ниже. В торопливом стремлении найти Кили Тауриэль не осознавала, насколько далеко она зашла. Наконец они достигли подножия того, что осталось от сторожевой башни: перед необычной троицей простиралась широкая ледяная равнина. Трандуил тут же продолжил спуск, ибо им ещё предстояло пройти большое расстояние до того, пока они не достигнут относительной безопасности Дейла. Тауриэль, однако, остановилась, уловив движение справа от себя. Она сощурилась, ослеплённая белым сиянием обледеневшей земли, чтобы разглядеть коренастую фигуру, лежавшую на дальнем краю, над которой сгорбилась фигурка поменьше. Когда эльфийка узнала этот безжизненный силуэт, у неё всё сжалось внутри. Торин Дубощит. Его пустые, невидящие глаза смотрели в никуда. Тауриэль ошеломлённо смотрела, как к скорбной сгорбленной паре приблизились ещё несколько фигур. Она увидела, как один из членов отряда Торина — свирепого вида гном с татуировками, покрывавшими лысую голову, упал на колени, когда осознал, что он видит. Другой гном, низенький и седой, с криком раненого животного ухватился за плечо одного из своих собратьев, чтоб не упасть. А потом откуда-то из-за руин крепости появились ещё больше фигур, которые шли плотной группой. Тауриэль поняла, что они несли тело. Лица павшего не было видно, однако золотистых волос, спутанных и запачканных тёмной кровью, было достаточно, чтобы узнать, кто это. Фили. Его брат. Внезапная волна боли накрыла её, когда Тауриэль вспомнила, как белокурый гном смотрел на неё в доме Барда: он не совсем понимал, что о ней думать, но всё равно был готов доверить ей жизнь своего брата. Братьев связывали необычайно крепкие узы, и слёзы навернулись ей на глаза, когда она спросила себя, сможет ли вообще один жить без другого. — Тауриэль, — голос Трандуила оборвал её мысли, — Идём. Нельзя терять время. Эльфийка колебалась, глядя на группу гномов, горюющих по тем, кого они потеряли. — Они должны знать… — начала она и взглянула на Кили, укрытого королевским плащом. Владыка эльфов насторожился. — Это станет для него смертью, — сурово ответил он, — Эти гномы скорее предпочтут смотреть, как он умирает, чем позволят нам забрать его туда, где его ещё можно спасти. Тауриэль закусила губу. Кто из выживших гномов, кроме тех двух, которые были с Фили и Кили в Озёрном городе, будет готов довериться ей или её королю и разрешить им сделать всё, что должно? Трандуил был прав, хотя Тауриэль до сих пор не могла понять, зачем ему вообще понадобилось спасать молодого принца. Поэтому она быстро кивнула и последовала за бывшим владыкой, прочь от тех, кто из отряда Торина Дубощита остался в живых. Однако она дала себе молчаливое обещание, что позже вернётся сюда, чтобы сообщить им о судьбе Кили. В любом случае, наверное, было лучше пока не давать им надежды, ведь она могла оказаться тщетной. Вдруг у Кили не хватит сил выкарабкаться, и он отправится туда, куда уже ушли его дядя и брат. * Novaer* — прощай (синд.)