Воспоминания

Денис сидит на кухне, уютной, со вкусом обставленной, наполненной запахами домашней выпечки и дорогого одеколона, и едва ли вникает в монотонную речь радиоведущего – собственное сердце бьётся в груди куда громче, чем мужчина повествует о театральных постановках. Внимательно прослушиваемый Санкт-Петербургом эфир подходит к концу, и мальчик ещё сильнее, до боли в пояснице и между лопаток, выпрямляет и без того прямую спину, сцепляет тонкие пальцы в замок в отчаянной попытке унять дрожь в руках и принять более спокойный, сдержанный вид, чтобы не показать Саше своё волнение и дискомфорт. Он то рассматривает глянцевую столешницу в полуметре от себя, то скользит взглядом по ровному ряду нелепых красных, чёрных, белых квадратов на стене, именуемых в приличном обществе современным искусством, то вглядывается в витиеватый Times New Roman в своём квартальном отчёте, который Гатчина после собрания попросила доработать, а Санкт-Петербург ожидаемо предложил помочь с исправлениями, хотя во всех этих таблицах и графиках разбирался ничуть не лучше городов-детей. Денис не хочет здесь находиться, каким бы красивым, уютным, удобным ни было это место. Сашина квартира. Слишком много отрывочных, но ярких, ужасно болезненных воспоминаний связано с этим словом, с этим образом. Саша отходит от плиты, снимает белоснежный, идеально выглаженный фартук, посыпает горячие пышки сахарной пудрой и аккуратно протягивает мальчику полную выпечки фарфоровую тарелку. – Вот, угощайся. Я сделаю тебе чай. Столько времени прошло с нашей последней встречи вне стен здания администрации. Кажется, ты даже чуть-чуть подрос!.. Санкт-Петербург говорит что-то ещё, во всяком случае, Мурино видит, как шевелятся его губы, слегка растягиваются в искренней улыбке, но мальчик не слышит ни единого слова – ему кажется, что на мгновение он потерял слух. Он смотрит на Сашу Романова, радушно протягивающего тарелку с пышками, а видит Шуру Думского, с озверевшим выражением лица пихающего ему в руки мятые купюры. – Там, за углом... Прямо за домом... С торца... Ты знаешь... Скажи, что от Шуры Думского... Новая доза... Они обещали... Прошу, Денис... Я не дойду... Мурино, совсем маленький, ещё посёлок, с ужасом смотрит на ломку Ленинграда, неловко сжимает в руках протягиваемые бумажки. Он юн, наивен, глуп. Он не знает, чем это всё является на самом деле, думает, что Шуре так станет легче. Свято верит в то, что оказывает близкому человеку посильную помощь, что приносит хоть какую-то пользу бывшей столице Российской империи. Идёт за пресловутой дозой, тщательно следит за тем, чтобы дилер дал именно пять миллилитров, не меньше (он не в первый раз покупает Шуре дурь), приносит на кухню шприц, который всю дорогу крепко сжимал в кармане тонкой порванной куртки, надетой в непогоду за неимением чего-то более тёплого, и робко протягивает медицинский инструмент в чужие дрожащие руки. Шура мгновенно вводит в вену вещество, облегчённо выдыхает, закрывает глаза, расслабляется. Денис думает, что это просто очень необычное лекарство от очень необычной болезни. Что оно снова подействовало. Что их, как и всегда, теперь ждёт пара часов спокойствия и тихих, лишённых всякого смысла разговоров, сопровождающихся столь редкими объятиями, заботливыми поглаживаниями по голове, невесомыми поцелуями в висок, которых мальчику так не хватает, но Шуре неожиданно становится хуже. Мурино опускается на колени перед Ленинградом, потерявшим сознание от передозировки и камнем рухнувшим на пол. Бьётся в истерике, тряся за плечи и бока неподвижное, ставшее неестественно тяжёлым тело. Захлёбываясь собственными рыданиями, просит отца проснуться, открыть глаза, посмотреть на него, но всё тщетно. Шура не может умереть, но и в сознание приходит только при помощи бригады медиков, которую вызвал Денис. Мальчик, немного успокоившись, до самого приезда врачей сжимает в руках чужую коченеющую ладонь и даёт себе клятву никогда больше не покупать Ленинграду столь желанное им «лекарство». – Всё хорошо?.. Денис судорожно выдыхает, моргает часто-часто, будто пытаясь отогнать от себя так не вовремя охватившие его воспоминания, и с видимым усилием фокусируется на Сашином лице, выражающем некоторую степень удивления и беспокойства. – Да, всё хорошо. Я просто задумался, прости. Ты о чём-то говорил? – О том, что теперь ты можешь заходить ко мне почаще, я ведь больше не вечно занятая столица Ленинградской области. Я скучаю. Двери моего дома всегда для тебя открыты, Денис. «Я скучаю. Двери моего дома всегда для тебя открыты, Денис». Мурино будто обухом по голове ударили. Ему кажется, что он забыл, как дышать, как делать жизненно важный вдох и не менее важный выдох, даже дрожать от волнения перестал, потрясённый произнесённой Санкт-Петербургом фразой. Он не видит перед собой ни квартальный отчёт, ни тарелку с пышками, ни наклонившегося к нему Сашу, встревоженно всматривающегося в мертвенно-бледное лицо собственного сына. Перед его глазами только грязная, с облезшей дермантиновой обивкой дверь, которую ему не открывают уже на протяжении получаса. Он продолжает нажимать на звонок, настойчиво стучит по двери костяшками пальцев, а то и всей ладонью, прекрасно зная, что Ленинграду кроме дилеров идти было больше не к кому и некуда. Немного боится, что скоро недовольные громкими звуками соседи (те, что ещё окончательно не спились и не поубивали друг друга) выйдут и отчихвостят мальчишку-наглеца, но его желание хоть мельком увидеть Шуру куда сильнее страха перед смертными. Он уже почти отчаивается, утыкается носом в воротник всё той же тонкой штопаной куртки, готовый в любой момент спуститься по лестнице и выйти из зловонной парадной навстречу чужому ночному городу, но дверь неожиданно открывается, неприятный скрип эхом раздаётся по квартирной площадке, и Мурино наконец видит взлохмаченного, сгорбившегося молодого мужчину, с донельзя осунувшимся лицом и безжизненными, потерявшими былой блеск глазами. – Что тебе нужно? Денис облегчённо выдыхает, делает робкий шаг навстречу отцу, но тот резко протягивает руку, жестом останавливает мальчика, не даёт ему пройти внутрь или хоть немного приблизиться к порогу. – Я спрашиваю, что тебе нужно? – Ты уже две недели не отвечаешь на мои звонки, и я... – Кто ты такой, чтобы я отвечал на твои звонки? Шура впивается взглядом в чужое лицо, столь похожее на его собственное – почти что отражение в зеркале. Покачивается вперёд-назад, сильнее сжимает побелевшими пальцами шатающуюся от старости дверную ручку, еле устояв на ногах. У него ломка, но он держится на удивление хорошо, даже способен на короткие фразы, и голос не срывается, не дрожит на каждом слове. – Мы могли бы поговорить... – Нам не о чем говорить. Я мог приласкать тебя только потому что ты приносил мне дурь. И сейчас у тебя с собой нет ни шприца, ни вещества, не так ли? Денис открывает рот, пытается хоть что-то сказать, вымолвить хоть слово, но не способен издать ни единого звука – в глубине души он всё-таки знал, понял со временем, что отец проявлял родительскую любовь только из-за состояния эйфории, потому что ему было хорошо и приятно в целом, но сказать об этом вслух подросток никогда бы не смог. Слишком больно. Не дождавшись ответа на свой вопрос, точнее, даже не нуждаясь в каком-либо ответе, Ленинград хлопает дверью, оставляя Мурино одного в давящей тишине пустой, тускло освещённой квартирной площадки. Глубокая ночь. Ни автобусов, ни метро, ни денег на гостиницу. Только холодные лавочки в парках и зал ожидания на вокзале с постоянным страхом быть выгнанным на улицу равнодушным к чужим невзгодам милиционером. «Я скучаю. Двери моего дома всегда для тебя открыты, Денис». Мурино закрывает лицо руками, склоняется к собственным коленям, не в силах сдержать рвущиеся наружу слёзы. Он знал, что будет непросто, но не думал, что Саша и его квартира вызовут так много ужасных, леденящих душу воспоминаний, безжалостно разрывающих на куски его покрытое трещинами сердце. – Господи, что случилось?.. Санкт-Петербург садится на корточки перед плачущим подростком, пытается заглянуть ему в лицо, осторожно приобнять, но Мурино вырывается, нечаянно задевает рукой фарфоровую тарелку, и свежеприготовленное угощение падает на пол, пачкая сахарной пудрой идеально чистый пол. – К чёрту... К чёрту всё... К чёрту тебя и твои пышки!.. Денис, напрочь забыв про папку с так и не исправленным отчётом, рвётся к входной двери, в спешке натягивает разношенные кроссовки. Не слушает чужие окрики, не смотрит под ноги, спускаясь по низким ступенькам, имея все шансы споткнуться и кубарем покатиться вниз. Наконец оказавшись на улице, вдохнув полной грудью, до боли в лёгких, он тыльной стороной ладони вытирает скопившиеся на веках слёзы, размазывает по щекам прозрачную жидкость. Противно моросит дождь, и прохожим кажется, что какой-то юнец в спортивном костюме просто пытается отдышаться после вечерней пробежки, прерванной ухудшением погодных условий, а не изо всех сил сдерживает подступающие к горлу рыдания. Мурино не знает, сколько ещё это будет продолжаться. Хоть Саша сейчас и не похож на прежнего себя, хоть и нет больше никакого Шуры Думского, но мальчику от этого не легче. Он не единожды просил покупать ему дурь. Он заставлял видеть его в состоянии передозировки. Он давал ему ложную надежду, дарил любовь и заботу только после пяти миллилитров или тщательно выровненной белой дороги. Он сломал его. И как бы люди не старались забыть прошлое, прошлое не забудет их никогда. Денис проверил это на самом себе.