Оковы вечного зла

      Смерть приходит ко всем живым существам рано или поздно, но Ичиго, вопреки всему и всем, прожил до глубокой старости. Хотя ожидания были у всех, резонные на самом деле, что он не доживёт и до тридцати, с такой-то весёлой жизнью и таким-то легкомысленным к ней отношением. Но, как ни странно, веселье кончилось после войны с квинси. Он всё реже брал в руки удостоверение, чтобы войти в форму шинигами. Всё реже звал Зангецу, к концу жизни его голос стал вовсе неслышим. Всё меньше сражался с Пустыми мечом, и всё больше — словесно, с обычными людьми.       Но жизнь не стала тусклой и унылой, она просто сменила свой жанр с боевого фэнтези на спокойную повседневность. У Ичиго появился прекрасный сын, и он был искренне горд за него. Искренне счастлив, наблюдая, как тот взрослел. Он стал доктором и спас огромное множество жизней. Ичиго считал, что прожил жизнь правильно. Его семья считала так же.       Ичиго не страшно умирать. Он знает, что его уже ждут Рукия с Ренджи, что последние годы не уставали шутить, как он стал похож на Ямамото-сана, а вот они совсем не изменились, разве что Рукия порой меняла причёски. Если же он лишится памяти, то друзья обещали найти его сразу. Наверняка и другие отряды на уши подняли, но те, как бы они ни бурчали по этому поводу, и сами не были против… Ичиго тепло рассмеялся при мысли об этом. Казуи грустно улыбался, сглатывая слёзы. Иноуе уже три года, как умерла, и ждала его в Сообществе Душ, вступив в четвёртый отряд. Она хотела быть с ним рядом в этот момент, но Ичиго уговорил её, что встретить её там будет куда ценнее, чем заставлять смотреть, как он умирает. Он не мог позволить своей душе видеть это. — Ну что ты, в самом деле, — ворчал Ичиго, смотря на сына с теплотой. — Ты же и сам понимаешь: это тело остыть не успеет, а мы уже встретимся. И вернёмся в Мир Живых. Надо же на собственных похоронах побывать, не у каждого такой опыт выдаётся, хе-хе… — Знаю, отец, знаю, просто… Не могу не грустить. — При Иноуе ты так себя не вёл. — Потому что я старался быть сильным перед мамой. Ичиго ласково вздохнул. Его сын всегда храбрился перед остальными, не желая, как он считал, оскорбить память и достижения своего отца, но с ним вёл себя искренне, не скрывая своего настоящего нежного характера. Они были слишком похожи с Иноуе… — Казуи, а знаешь… — Ичиго начал ощущать, как холодели его конечности, а разум проваливался в дрёму, и закрыл глаза. — Расскажи мне о той книге, что читал последнее время. Она ведь тебе очень понравилась. Глядишь, тоже почитаю. — Да, хорошо, — Казуи прочистил горло. — Знаешь, всё началось с того, что главный герой просыпается после очень странного сна. А, точно, она называется…       Голос Казуи становился всё тише и расплывчатей, пока не утих вовсе. Значит, так ощущается смерть… Тихо. Словно Ичиго дрейфовал в море тьмы, безмолвном и бесцветном, где существует только он. Так тихо и спокойно, как ему никогда не было. Даже не хотелось покидать эту ласковую тьму, усмехнулся внутри Ичиго. На крае сознания постепенно начал ощущаться какой-то зуд. — Доброе утро, Ичиго!       Ичиго проснулся от совсем неслабого удара в живот, согнувшись пополам. Он дикими глазами смотрел на собственного живого отца, что помолодел на пятьдесят лет, не меньше. Какого чёрта тот забыл с ним?! У него дел нету своих, кроме как напомнить Ичиго о прошлом глупыми выходками? Разве тётушка Куккаку давно не припахала его к обязанностям по возрождению величия клана Шиба?.. Серьёзно, как она могла отпустить его ради такой шутки над собственным сыном. Нет, как она могла так поступить с самим Ичиго… Веко Ичиго дёрнулось. Они оба давно взрослые люди, но Ишшин всё ещё словно дитё малое… — Отец… — раздражённо выдохнул сквозь зубы Ичиго, и с удовольствием отправил старика в стену.       Тело было молодым. Пятнадцатилетним. Ичиго приятно было ощущать мощь молодости, но возраст всё же мог быть чуть побольше. Ренджи теперь будет ржать ещё и над этим, чёрт возьми… Да все будут ржать… Где он, кстати? И почему не видно Иноуе? — Где остальные? — спросил Ичиго, потягиваясь, наслаждаясь тем, что при резких движениях ничего не болит.       Знал бы он, что когда-нибудь будет рад тому, что просто ничего не болит и не ноет… — Девочки тебя добудиться не смогли, и папочке пришлось оказать им непосильную помощь! — вскочил с пола Ишшин. — Завтрак в этом доме подаётся ровно в 7:30 утра!       Ичиго улыбнулся, ощущая ностальгию. Что ж, пускай и шутка… но такая приятная. — А Ренджи? — Кто это? — буркнул отец, потирая грудь. Кажется, его сын стал чуть сильнее? — Твой новый друг?       Уголок губ Ичиго дёрнулся. — Старый, ещё какой старый, что б его… Ладно, сам найду. Рукия и Иноуе внизу? — Ичиго удивился, когда на его лоб легла отцовская рука. — Ты ещё не проснулся что-ли? Что за Рукия и Иноуе? — Ты шутишь что ли… — недовольно отпихнул от себя чужую ладонь Ичиго.       Внезапно, он осознал то, на что спросонья внимания не обратил: он был в своей старой комнате. Она давно стала принадлежать Казуи, а их с Ичиго чувства стиля не совпадали совсем, оттого и комнаты диаметрально отличались. Конечно, Казуи пытался подражать ему, он слишком превозносил отца, но всё же… Это была его, Ичиго, комната. Его старые вещи. Его сумка с тетрадями. Его стол. Его учебники и книги. Его календарь. Первое июня.       Ичиго медленно перевёл взгляд в окно. Это была его улица. Мир Живых. Под напряжённым взглядом отца, Ичиго резко открыл шкаф, сканируя собственные вещи и занятую футонами и зимними тяжёлыми одеялами часть, а не гигаями, и достаточно сильно ущипнул себя, оставив синяк на руке. Он был жив. И он не спал. — Ичиго?.. — Я… — Ичиго попытался подобрать слова. — Кажется, мне снился очень реалистичный сон. Нет, не сон. Отец, у меня к тебе вопрос.       Ичиго редко звал Ишшина отцом. Ишшин посерьёзнел, сбросив с лица маску шута. — В чём дело? — Ты ведь… был шинигами?       Карин подняла голову, с непониманием смотря, как непривычно серьёзный отец молча берёт со стола ключи. Следом за ним мрачный Ичиго тоже куда-то собирался. Это было слишком странной картиной, которой ранее она не видела, оттого почувствовала беспокойство. — Эй, вы куда так рано?       Ичиго вздрогнул, окинув странным взглядом Карин, словно не узнавал её. Карин не понравился этот взгляд. Ишшин повернулся к ней, и сказал без улыбки: — Не ждите нас. Нужно съездить к одному моему другу.       Ичиго молчал, смотря в никуда, пока они ехали. Ишшин тоже не знал, что сказать. Что вообще можно сказать своему сыну, который прожил почти до девяноста лет, и вместо того, чтобы умереть и попасть в Готей, как все нормальные люди, проснулся почти на семьдесят лет в прошлом?       Урахара слушал рассказ Ичиго молча, не перебивая, постукивая веером по подбородку. Он может и хотел возразить, да только мальчик перед ним, что был ничерта не мальчиком, говорил о вещах, что знать физически не мог, и ещё вчера действительно не знал. Это было невозможно. Но это случилось. Он смотрел на Урахару так, словно действительно знал его, и этот взгляд серьёзно нервировал изгнанника. — Я не могу поверить вот так, сходу, — признался Киске, но, вопреки его ожиданиям, Ичиго кивнул. — Это похоже на вас, — спокойно кивнул Ичиго, ничуть не расстроясь. — А дальше вы скажите «Но если вы говорите правду, Куросаки-сан, значит мы способны изменить историю».       Урахара, который именно это и желал сказать, промолчал. Этот ребёнок… этот человек действительно знал его. Это было непривычное чувство. Неприятное. — Но… — Но даже если допустить, что вы мне верите, то всё равно должны убедиться.       Урахара обиженно надул губы. — Пожалуйста, хватит читать меня так легко, я пытаюсь быть хоть немного загадочным!       Они решили сохранить втайне этот разговор между ними троими, но переиграть историю. Ичиго встретился с Рукией этой же ночью, но на этот раз ни дом, ни девочки не пострадали, а чужие силы Ичиго всё-же конфисковал, и Урахара лишь мог капитулировать, с неверием смотря на зампакто, что Ичиго крайне точно описал днём ранее. Такое подделать нельзя. Никак, увы.       Они тихо смогли исправить многие ошибки прошлой жизни. Сохранить жизнь Мурамасы, спрятав его в лавке, как нового работника. Зампакто был совсем не против, напротив, рад этому спокойствию и размеренности. Спасти Ичимару, доказательство невиновности которого Урахара постарался, но нашёл. Или, вернее сказать, сделал, но опустим это. Ичиго не мог не улыбаться, видя его и Мацумото искреннее счастье. Несчастлив от этого был лишь Хицугая, потерявший лейтенанта, и вынужденный терпеть того, кого терпеть не хотел, но когда Ичиго волновали чужие желания? Они смогли даже спасти Укитаке-сана от жертвы, и остановить Комамуру-сана от полного превращения в волка. Они смогли выйти на лучший конец, чем раньше.       Ичиго вновь взял в жёны Орихиме. Ишшин лишь тихо шепнул на ухо Урахары, что такая любовь, как и у них с его Масаки. На этот раз у них родилась девочка, Мичико! Такая нежная и красивая, словно цветок сакуры. Ичиго лишь тосковал по Казуи, но Урахара успокоил его, напоминая, что судьба изменчива. Если бы появился Казуи, то не появилась бы Мичико. Куросаки вновь дожил до старости, снова ломая чужие ожидания, и… — Проснись, Ичиго, сколько спать можно? — раздался недовольный крик Карин из-за дверей.       Ичиго молча смотрел в знакомый до последней трещинки потолок, словно в трансе. Он снова… снова вернулся в прошлое. Но на этот раз его не будил отец. Он чуть повернул голову, ища взглядом календарь. 31 мая. Он проснулся на день раньше, чем в прошлый раз. За день до появления Рукии. Ичиго что-то вновь сделал не так?       Урахара непонимающе вскинул брови, когда в его лавке появился Ичиго, буксируя своего отца следом. Не позволяя никому ничего говорить, Ичиго вывалил на них всю тонну информации, прибивая сверху тем, что это уже происходит второй раз. — Вы не можете поверить в это вот так, сходу, — бросил Ичиго с ощутимым раздражением. — Но если я говорю правду, значит мы способны изменить историю.       Урахара ощутил странное, необъяснимое чувство дежавю. Его немного беспокоил нервный мальчик… мужчина, что выглядел наполовину недовольно и на половину, безуспешно пытаясь это скрыть, напугано. И он мог его понять. Киске тоже был бы напуган несколькими регрессиями в самое начало своей истории. — Да, именно это я и собирался сказать… Я уже говорил это в прошлый раз? — Ичиго мрачно кивнул. — Ох… Как мы действовали в прошлый раз, опишите мне подробнее?       Ичиго послушно пересказал всё, в этот раз пытаясь объяснить все детали намного более подробно. В чём же они ошиблись? Не совершат ли они ту же ошибку вновь? Нет, на этот раз они сделают всё верно! Он точно больше не вернётся назад…       Ичиго медленно открыл глаза, сразу утыкаясь взглядом в потолок своей комнаты. Его никто не будил, за окном ещё потёмки всё же. Он медленно повернул голову, пустым взглядом смотря в календарь. 30 мая. Два дня до появления Рукии.       Это… начинает серьёзно напрягать. — Вы мне не верите, но это правда, — вздыхает Ичиго, рассказав свою историю в очередной раз, дополняя подробностями последней попытки. — Историю мы изменили, но я всё равно вернулся.       Ишшин смотрит на своего сына, и не узнаёт его. Нет, это всё ещё его сын, те же рыжие волосы, те же черты лица, но… такие страх и непонимание в глазах не его, не могут быть его.       Ичиго больше не вдохновлён, и не доказывает себе, что это точно последняя регрессия. Потому что, как бы он ни пытался верить, Ичиго больше не верит даже самому себе. Он лишь методично пытается найти причину этих возвращений в прошлое.       Урахара постукивает пальцами по столу, пытаясь уложить всё в голове. Картина вырисовывается нехорошая. — Итак, Куросаки-сан, поступим так… — Хорошо, я сделаю, как ты… вы скажете.       Он начинает постепенно осознавать, что по возрасту уже сравнился и с отцом, и с учителем. Ощущать к ним прошлые искренние уважение и внимание не выходит.       Ичиго медленно открывает глаза, уже с ненавистью смотря на потолок. 29 мая. Он потихоньку начинает ненавидеть эту жизнь. Новая попытка.       28 мая. Ичиго клянётся перекрасить этот чёртов потолок в чёрный цвет. Настолько чёрный, что небо Уэко-Мундо покажется ярким, освещённым солнцем. Он берёт отца за шкирку, и ведёт к Урахаре. Игнорируя их непонимание и даже шок, он спокойно просит у Тессая бумагу и ручку, а после сидит, игнорируя их вопросы и что-то пишет. Наконец он вручает в руки Киске ворох исписанной бумаги. — После смерти я постоянно возращаюсь в прошлое. Это уже пятый раз. Вы из прошлой попытки сказали мне передать вам всё это, когда я вернусь вновь.       Киске из прошлой регрессии сказал ему «если», но Ичиго уже не использовал такого глупого слова, сменив его на «когда».       Урахара медленно читает, узнавая собственные секретные фразы, которые посторонний узнать никак не мог. Он почти в ужасе, почти заинтересован, почти заинтригован, и почти — внутренне дрожит от взгляда мальчика. Этот взгляд напоминает ему собственный, но в глубине души он думает о другом шинигами, имя которого вспоминать не хочет.       Ичиго постепенно замечает многие детали. Он может видеть эмоции Урахары, словно тот открыто показывает их ему, не надевая маски. Киске для него стал открытой книгой, написанной для детей, подробной и иллюстрированной. Он слишком легко читаем.       Или, вернее, Ичиго стал слишком хорошо его знать. — Кхм, хорошо, я верю вам, Куросаки-сан, — Ичиго хмыкает. — Тогда, попробуем сделать так… — Давай сделаем так…       27 мая. Ичиго врывается в лавку Урахары, и Киске не может не вздрогнуть от взгляда этого жуткого ребёнка. Ишшин тихо просачивается следом, не желая вспоминать, как кричал его сын пару часов назад в таком безнадёжном отчаянии, словно раненый зверь. — Тебе придётся поверить мне, — не позволяет Ичиго даже слово сказать Урахаре, после своего крайне долгого рассказа. — Я говорю правду, а историю мы уже меняли, мне это ничерта не помогло! — Спокойно, Куросаки-сан… — Не успокаивай меня! — ударил кулаком по столу Ичиго, и вскочил в ярости. — Ты даже представить себе не можешь, что значит переживать одну и ту же жизнь, что почти никак не меняется! Я устал повторять всё из раза в раз! А ты не помогаешь! Почему именно я возвращаюсь снова и снова?! Ты даже это не в состоянии объяснить!       Поначалу Ичиго воспринимал возращение в прошлое, как, пускай и странный, но дар, что давал ему невероятные возможности, чтобы исправить историю. Но теперь он понимал…       Это было проклятьем. Это было настоящим наказанием, которым бы стоило пытать грешников.       Он закрывал глаза и открывал их в прошлом, всегда на день раньше, чем в предыдущей жизни. Каждый регресс начинался на день раньше предыдущего. Постоянные повторы одних и тех же событий, одни и те же, словно воспроизводимые на касете с заедшей кнопкой перемотки, слова. Словно капризный бог заставлял его проживать жизнь снова и снова, и снова, и снова, чтобы… Чтобы он сошёл с ума, наверное?       Ичиго пробовал не вмешиваться. Позволял убивать себя Зараки, Гриммджоу, Карии, Айзену, Яхве, даже пытался покончить с собой, но только ускорял начало нового регресса. Эта жизнь продолжала отматываться и повторяться по одному и тому же адскому кругу, сводя Ичиго постепенно с ума.       Не важно, что пытался делать Ичиго, чтобы остановить эти проклятые регрессы. Ни Урахара-сан, который к десятому регрессу стал настолько предсказуем, что Ичиго его слова предсказывать мог, ни Готей, поступки которых тоже не менялись из регресса в регресс, а именно его пытались либо изучить, либо убить, если он говорил правду слишком рано, либо просто тратили годы, чтобы безрезультатно пытаться помочь ему, если Куросаки уже основательно успевал сделать их своими должниками. Ни Королевская Стража, которая оказалась до жалости бесполезна со всеми своими способностями! А регрессы продолжались.       Четырнадцатый. Тридцать седьмой. Шестьдесят пятый. Восьмидесятый. Сто тринадцатый. Ичиго смирился, пробовал всё и одновременно позволял историям нести его по своим волнам. Он не сопротивлялся ни событиям, ни людям, и эти действия открыли истинные лица многих его знакомых. Ичиго понял, что никогда не знал их настоящих на самом деле, но не мог этому даже ужаснуться. Правду остаётся лишь принять, ты не можешь ей сопротивляться.       На сто пятидесятом в голове у Ичиго возникла странная назойливая мысль, что никак не выходила из головы, пока он наблюдал, как Юдзу нарезала овощи. Стук-стук-стук. А что если… к чертям вырезать всех? Тогда этот ад кончится? Возможно, именно окружающие причина его страданий?.. Разум Ичиго постепенно утекал сквозь пальцы, всё больше и быстрее с каждой регрессией. — Ну же… — он отбросил от себя окровавленный хаори, на котором уже нельзя было различить номер отряда, убедившись, что его обладатель рассыпался духовными частицами. — Это сработает?       Кто-то схватил его за ногу подрагивающими пальцами. Ичиго медленно опустил взгляд вниз. Его глаза зацепились за знакомые красные волосы, грязные от пыли, но незнакомые совершенно глаза, полные ненависти, боли и отчаяния. Ичиго не знал таких глаз, но вспомнил волосы. — А, Рен… — Кто ты… Что ты за монстр?! — закричал его бывший друг, цепляясь дрожащими руками, словно пытаясь остановить Куросаки, но не в силах подняться от слабости. — О чём ты?.. А, точно. Мы же не знакомы в этом регрессе, — Ичиго опустил катану, обрывая чужую жизнь одним ударом, и пожал плечами. — Я и забыл.       Сто пятьдесят регрессов длинною в человеческую жизнь не могли никого бы оставить в здравом уме. Даже такого человека, как Ичиго. Всё, что искренне волновало Ичиго — конец регрессий, и если раньше вместе с этим он желал кого-то спасти, то сейчас Ичиго хотел спасти только самого себя.       Но даже так, уничтожив собственными руками весь Готей, не оставив даже самую слабую душу в самом дальнем районе Руконгая, умерев от собственного клинка, Ичиго всё равно открыл глаза в прошлом. Сто пятьдесят первый регресс. — Куросаки-сан, как же?..       Ичиго вновь пришёл к Урахаре, негромким шёпотом рассказав обо всём. Ему было плевать, верят или нет, ему просто… просто нужно было… — Знаешь, Киске, в одном из регрессов ты сделал одно занимательное предположение… — Ичиго блекло улыбнулся, но в улыбке не было веселья. — Что после моих регрессов мир не перестаёт существовать, а продолжает жить уже без меня. Что я просыпаюсь не в одной петле, а создаю параллельные реальности каждым новым перерождением. И знаешь… — Так… — Меня это бесит. Почему я должен вечно страдать в этом проклятом замкнутом круге, а вы все спокойно живёте своей жизнью дальше? — Ичиго поднял взгляд, в котором ничего не было кроме безумия и гнева.       Урахара отшатнулся. Куросаки медленно поднялся следом, и Киске с почти ужасом смотрел, как в его руках концентрируется голубая реяцу. — Куросаки-сан! Это же сила квинси! — Почему я должен быть постоянно героем для вас, но вы никогда не можете помочь мне? — Ичиго издал смешок, игнорируя чужой страх и непонимание ситуации. В его глазах была зияющая пустота.— Прости, я больше не герой. Я устал. И раз я вынужден страдать, то, пожалуйста…       На этот раз Ичиго улыбнулся широко, словно по-настоящему был счастлив. — Страдайте вместе со мной!       Ичиго ощущал себя бесконечно древним и уставшим от всего. Его апатию могли разбавить лишь моменты, что отличались от привычного пути, но они происходили крайне редко, и лишь в те регрессы, когда он кардинально менял весь свой путь, например в этой, сто пятьдесят первой регрессии, он вновь избавился от Готея, но уже силою квинси, которая полностью стирала душу, не позволяя ей перерождаться. Пускай хотя бы в этом мире они не смогут переродиться, пускай хотя бы здесь все будут страдать так же, как и он!       Ичиго ощущал себя истинным злодеем, ведь никто на самом деле не был виноват в его беде, но почему он должен думать об этом? Урахара раз за разом обещал помочь ему, но по итогу ничего и никогда не мог достичь. Поддержка Ишшина была ещё более бесполезной. Хах. Лучше быть злодеем, чем героем, и Ичиго уже давно стало плевать, кем его считают.       Казуи и Мичико бы расстроились… Для них папа был героем, самым сильным, самым справедливым. Их папа точно бы так не поступил. Их папа не был злодеем. Ичиго больше не их отец. После второй регрессии детей у него не было. Не только потому, что он не смог бы посмотреть в их глаза. Ещё и потому, что после второй регрессии он утратил любовь к Иноуе. Это возвышенное чувство стало для него чем-то недоступным и, в большей степени, ненужным. Он был слишком занят поиском освобождения.       К сто пятьдесят третьему регрессу или к сто сорок восьмому, он уже терялся в них, у Ичиго внезапно развилась непереносимость человеческих прикосновений. Отец лишился руки, попытавшись растрепать ему волосы, а он не смог удержаться от омерзительной дрожи отвращения по всему телу. Это было что-то сильнее его, что-то, что постепенно собралось и укоренилось в нём после некоторых… особенных регрессий. Ичиго стал ненавидеть касания, бояться их.       К сто пятьдесят какому-то там регрессу у Ичиго возникла новая мысль. Возможно, если регрессы дойдут до момента, когда он ещё не родился, они остановятся? С этой мыслью он начал убивать себя. Снова. И снова. И снова. С этой мыслью Ичиго убивал себя больше пяти тысяч раз, ориентируясь по тому, как его тело становилось слабее и меньше, а люди вокруг моложе.       Дальше стало чуть сложнее, так как с телом младенца, и, уж тем более, под неустанным контролем Масаки, стало трудно убивать себя, так что приходилось затягивать с этим. Детская жизнь для создания, чей срок переваливал за тысячелетний рубеж, была мучительна, особенно постоянный надзор и повышенное внимание ко всем своим действиям. Ичиго бы хотел насытиться присутствием живой матери, но появившаяся непереносимость прикосновений превратила его детскую жизнь в ад, когда даже касания матери вызывали отвращение.       Пару раз Куросаки действительно пытался спасти её. Может то, что заставляло его регрессировать, хотело этого? Он даже успевал избавиться от всех проблемных существ, то есть своих бывших врагов, ещё до того, как его телу в новой регрессии исполнялось шесть, и Масаки оставалась жива. Лицо Яхве, которого убивал ребёнок, всегда было бесценно и навечно запечатлилось в сознании Куросаки. Ичиго пробовал доживать эти жизни, но время всё равно откатывалось назад. Новая регрессия.       Ичиго был почти безумно счастлив, когда регрессия началась в момент его рождения. Это конец? Да? Если сейчас он умрёт, то больше не регрессирует, верно? Стоило Масаки оставить его ненадолго, Ичиго удушил себя сам подушкой, не в силах терпеть больше. — Разделитель миров?       Он вскинул брови, когда смог открыть глаза, и быстро узнал место. Ловчий поток и общая мрачная обстановка. Не перепутать. — Неожиданно. Но хоть что-то новое, я уже боялся, что придётся ещё формирование в утробе так же переживать…       Он опустил взгляд ниже и стал ещё более удивлённым. Тело было взрослым. Не младенец, не ребёнок, а взрослый человек, каким он запомнил себя примерно… в двадцатилетнем возрасте? Ичиго хмыкнул, оценив и цепь судьбы, покачивающуюся в такт движениям. Оборванную.       Возможно, в самой первой жизни он был проклят именно в этом возрасте? — Скорее всего, завтра будет день моего рождения, — задумался Ичиго, начав бубнить под нос. — Что со мной вообще будет? А с моим телом? Погодите…       Ичиго раз пробовал дать себя убить Ловчему тарану, но это тоже не сработало, так что даже мыслить о том, чтобы вновь умереть от него, Куросаки не стал. Это одна из самых неприятных смертей за весь его многочисленный опыт. — Возможно, мне стоит умереть ещё несколько раз, чтобы откатились и все девять месяцев, до момента зачатия? — Ичиго щёлкнул по цепи судьбы, отчего та со звоном дёрнулась в сторону, послав по его телу неприятные импульсы. — А потом что? Убить Ишшина или Масаки, чтобы наверняка не вернуться?       Это не имело смысла. Он откатывался всегда на день раньше, то есть даже убей он своих родителей, а после умри сам, регресс всё равно начнётся на день раньше, а значит они будут живы. Ичиго вновь поиграл с собственной цепью судьбы, игнорируя болевые импульсы.       В любом случае… Это было чем-то новым. Не его привычная, осточертевшая до безумия жизнь, а что-то совершенно неизведанное. Глаза Ичиго внезапно широко распахнулись, когда он в очередной раз щёлкнул по цепи. — А смогу ли я регрессировать, если перестану быть плюсом?       Он никогда не пробовал стать Пустым. То есть, один раз, во время битвы с Улькиоррой, Ичиго не стал останавливать свою трансформацию в вастер-лорда, но его жизнь закончилась в тот же момент, когда она полностью завершилась. Ичиго решил, что его Пустой замещал его, убивая основную личность. Но сейчас Пустого не было, а Ичиго был обычной душой плюс. — Точно. Давай станем Пустыми!       Ичиго кивнул сам себе, хлопнув в ладоши. В этом мрачном месте с постоянно текучими стенами раздавался лишь его голос, что постоянно изменял тональность, переливаясь всем спектром эмоций, от скуки и задумчивости до сарказма и внезапной радости от новой идеи. Чёрт, а ведь точно, пускай он уже и менял кардинально сюжет всей своей истории, но никогда не пытался изменить самого себя!       ...Спустя несколько тысяч регрессий, Ичиго стал Пустым. Это было не так легко, как он себе представлял, на самом деле. Пришлось плутать в Разделителе миров в ожидании, когда его цепь начнёт коррозию. Как свободно через него проходить Ичиго выяснил ещё в одной из первой сотни регрессии, и после не раз пользовался. Он выяснил время появления Ловчего тарана, в такие дни он бежал в Мир Живых, где плутал, прячась от голодных Пустых и настырных шинигами, что так и жаждали отправить его на тот свет, а после вновь возращался. Ичиго беспокоился, что если его сожрёт Пустой, то он просто начнёт новую регрессию, а не обзаведётся модной белой маской, поэтому приходилось идти на такие ухищрения. Правда, смотреть на свой собственный трупик было крайне странно, как и на новенькое, только установленное надгробие.       У Масаки родился мёртвый ребёнок. Ничего удивительного, душа-то вот, крутится рядом, смотрит и радуется. Правда, тянущую боль от цепи судьбы никто не отменял, она немного омрачала его радость, но это мелочи, правда, было и больнее. Раздражало лишь то, что процесс коррозии длился от нескольких месяцев до нескольких лет, и Ичиго был искренне уверен, что его случай точно будет самым затяжным. — Червячок-червячок, ну уходи же, — бурчал Ичиго, в ожидании, когда Ловчий таран наконец исчезнет. — Я хочу домой.       Вряд ли кто-то в здравом уме назвал бы Разделитель миров домом, но Ичиго привык, что там безопасно, пока не настанет день уборки, и в какой-то мере даже уютно, если привыкнуть к Ловчему потоку. Но в Разделитель миров явно никто не сунется, а значит Ичиго вполне мог называть это мрачное местечко своим временным домом. — Червячок, скучал по мне? Как обычно нет, я понимаю.       Ичиго нравился Ловчий таран. Такой хороший собеседник, ну, пока спит, разумеется. Умеющий слушать и слышать его бесконечные рассказы о прошлых регрессиях. Надежда на изменение осточертевшего сюжета внезапно вывела Ичиго из состояния жажды смерти. Ему хотелось увидеть, чем всё обернётся в этот раз, чёрт, он впервые, после сотой регрессии, действительно захотел проверить, чем эта жизнь будет отличаться от предыдущих. — Ауч! Скоро уже конец. Понадобилось почти пять лет, да?       Которые на реальном мире отразились тем, что время откатывалось уже не из-за регрессий, а из-за того, что Ичиго шастал в Разделитель миров и обратно, напрочь игнорируя тот факт, что время он тоже разделяет. Обращай Ичиго чуть больше внимания на Мир Живых, он бы мог точно сказать, на сколько лет назад вернулся, но, находясь вне Разделителя, бывший временный шинигами предпочитал быстро найти какую-нибудь дыру подальше от Каракуры, и дремать в ней, спрятавшись от шинигами и Пустых, в ожидании окончания работы Ловчего тарана.       Странно, кстати, что Ичиго ни разу никого не встретил в Разделителе миров. Впрочем, вряд ли кто-то ещё, кроме него, полезет прямо в берлогу Ловчего тарана. Это лишь Ичиго за свою жизнь не боится, а остальным она дорога.       Последнее звено цепи сгрызло само себя, обнажив дыру в груди. Ичиго успел выскочить из Разделителя миров прежде, чем Ловчий поток успел бы среагировать на его отрицательную полярность. До того как он потерял сознание от процесса трансформации, Ичиго осознал, что его затягивает в открывшуюся гарганту. Что ж, это действительно удобно, не придётся искать вход самому.