Красные нити

Темень. Впервые в жизни Сатору Годжу не видел ни-хре-на. Просто всеобъемлющее ничто, тяжёлым одеялом перекрывшее все органы чувств. Не ночь даже, ночью видно звёзды. Это был огромный неподвижный вакуум. Наверное, таким был первозданный хаос. Но через несколько минут он различил перед носом слой пожелтевшей бумаги, сплошь исчерченной печатями. Талисманы. Множество множеств, один на другом, печать на печати — создавая стены толщиной во вселенную. Такая мощь — всё, лишь бы удержать внутри шамана с шестью глазами. Тюремное царство оказалось тесной каморкой полтора на полтора. Чтобы выровняться, Годжо пришлось полулечь, коленями упираясь в соседние стены. От стен веяло мощью. Древней силой и древней кровью. Ничего. И отсюда выберемся… Где-то в сердце заныло — как они там? Фушигуро, Итадори, Кугисаки? Где Нанами? Что с Сёко? — Соломон?.. Голос прошёлся вибрацией по стенам, отдаваясь в колени. — Это ты, Соломон?.. Сатору замер, пытаясь понять, кто говорит и откуда. Затем почувствовал, как за спиной начала проседать стена… Годжо в последний момент успел кое-как сдвинуться в сторону и увидеть момент, когда из стены появились тонкие смуглые пальцы. — Как вы думаете, Годжо-сенсей вернётся? Итадори. Сильный и в то же время такой уязвимый. Он первый озвучил то, что вертелось у всех на языке. Юджи, несмотря на свой ранг, несмотря на всё что было в Сибуе, несмотря на столько потерь — верил. Или хотел верить. В то, что их учитель и правда — сильнейший, почти всемогущий. Да и если честно, каждый из них сейчас хотел, чтобы пришёл какой-то взрослый, похлопал их по плечу и решил разом все проблемы. — Не знаю. Фушигуро. Скрипучий, серьёзный, колючий. — Должен. Не то я ему все волосы повыдираю. Кугисаки. Жёсткая, стальная, сумасшедшая. Каждый из них смотрел в окно, где бушевал дождь. Смотрел и — кто-то больше, кто-то меньше — верил. Сёко, в другом здании, тоже стояла у окна палаты. Курила, наплевав на все правила. Тем более пациент был не против. Из их трио у неё оставался один Сатору Годжо. Два метра придурковатости и изредка проглядывающей внезапной серьёзности. А теперь осталось соло. Одна, как стойкий, мать его, оловянный солдатик. Сугуро нет. Сатору нет. На кого ей теперь опереться? — Он обязан вернуться. Голос Нанами вернул её в действительность. Он очнулся пару дней назад. На все новости отреагировал как обычно — спокойно, твёрдо. Сёко стояла спиной к нему. Он лишь увидел, как халат сморщился, выдавая её скорбь. — Надеюсь. — Они его ждут. Мы ждём. Жизнь не может быть вечной сволочной сукой. Они будут ждать. Ждать и надеяться. За тонкими пальцами в вязи татуировок появилась сначала кисть, потом запястье. Всё под стать пальцев — тонкое и невесомое. Девичье. Годжо не сомневался, что это девушка. Уж слишком нежными были изгибы. Предплечье, перевитое зелёной широкой лентой, втискивается вслед за кистью, и рука упруго упёрлась в стену. Шаман напрягся, ожидая встретить кого угодно — проклятье, мастера проклятий, человека. Но меньше всего ожидал увидеть девчонку лет шестнадцати с чуть раскосыми глазами на смуглом лице. Тяжёлая длинная коса чёрной змеёй скользнула с её плеча и тихо щёлкнула по полу заколкой. Карие с прозеленью глаза пристально оглядели Годжо сверху вниз. Розовые губы разомкнулись: — Кто ты, странник? Маки сидела на ступеньках, наблюдая за разбушевавшейся стихией. В груди надсадно ныло, где-то глубоко-глубоко, где раньше всегда была Май. В этом уголке всегда было тепло, скребло сухими детскими ладошками, грело солнечно-прекрасным детством. Странно, раньше она этого не замечала. А теперь, утратив этот беззаботно-ласковый кусок, узнала, что он у неё был. Рядом сидел Инумаки, как всегда молчаливый. Грел бедро своей тихой и уверенной поддержкой. На его левую руку до сих пор было неловко смотреть. Шорох. Оккоцу опустился рядом, по другую сторону. Тоже молча. Внутри выли псы, вскинув скорбные морды к небу. Маки стиснула кулаки. Зубы. «Не буду плакать». — Будь здесь сенсей… — с какой-то невероятной тоской начал Юта и вздохнул, обрывая фразу. Слова упали в тишину, как комья земли на гроб. «Что бы сейчас сказал этот болван в повязке?..» Не оплакивай мёртвых. Плачь по живым… Они будут ждать. Надежда, как известно, дохнет последней. Годжо смотрел на девчонку во все глаза и не мог понять — окончательно он свихнулся или нет. Может он всё-таки откинулся? Его камера должна быть одиночной, разве нет? Девушка, тем временем, войдя (вползнув?) в эту тесную каморку, огляделась. Она была намного ниже Годжо, поэтому ей потребовалось всего лишь сесть по-турецки, чтобы не стукнуться головой о низкий потолок. Она, за неимением большего пространства, села у него в ногах, подобрав свои колени поближе. Продолжила внимательно изучать запертого шамана. Расправила складки на тёмно-зелёных штанах, опустила подбородок к сложенным на коленях татуированным пальцам. — Ты не Соломон. Не вопрос — утверждение. Голос мягкий-мягкий, обволакивающий шёлком. Не похожий на тот, что звучал по стена А фраза припорошена лёгкой то ли грустью, то ли тоской. До Сатору дошло, что он до сих пор сидит, вылупив глаза на нежданного посетителя, и до сих пор не произнёс ни слова. — Нет. Кто ты? Девушка задумчиво постучала пальцем по нижней губе. Вздох. — Значит, мне не показалось… — Без понятия. Ты не ответишь? — Яманокава*, если тебе так проще. — Сатору Годжо. — Годжо? — заинтересованно наклонила голову девушка. — Клан Годжо? — Агась. Девчонка снова шевельнулась, расправляя складки уже на зелёном ханьфу. — Какое там время года? — ткнула пальцем за его плечо. — Осень, — Сатору всё больше увязал в происходящем сюрреализме. — Осень, октябрь. «Выжил ли Нанами?» — А который год? Внутри шамана шевельнулось нехорошее предчувствие. — 2018. — Огооо, — протянула девушка и начала считать в уме, загибая пальцы. Закончив, сильно задумалась. «Как там ребята?» — Как ты тут оказалась? — призрачная надежда всё ещё теплится на глубине. — Ты пришла снаружи? Девчонка усмехается, разом поняв к чему он клонит. — Нет. Я из соседней камеры. — Не знал, что Кэндзяку ещё кого-то поймал. — Хо. О моём существовании вообще никто не знает. Немой вопрос в голубых глазах. — Я создала эту тюрьму. Плюшевый медведь сидит, понурив голову и лапы в боксерских перчатках. На душе у Яги Масамичи так же дождливо, как и за окном. Где он ошибся? Сначала Гето, теперь и Годжо. Не успел, не увидел, не помог. Директор устало опустил голову на сложенные руки. Перед ним, на расправленном по столу платке, лежит то, что осталось от лучших учеников. Металлический значок школы. Сугуро Гето. Сдержаный, спокойный. Холодная голова, чистый ум. Куб, обмотанный печатями тюремных замков. Сатору Годжо. Яркий, непредсказуемый. Вечная дурашливость, пугающая сила. Где ты оступился, учитель? Ученики — что родные дети. И плевать, что маги редко умирают от старости. Так быть не должно. Ученики должны сиять ярче учителей. Воспитывать следующих магов, чтобы те сияли ещё ярче. Где ты, Годжо? Ты нужен своим ученикам. Своим друзьям. Они будут ждать. И дождутся, сломав ожидание надеждой.