dancing with the windows open, i can’t let go when something’s broken (it’s all i know and it’s all i want now)

      Это было давно, Эмма уверена. Было много знаков, и она должна была знать, куда ведёт её дорога, но она проигнорировала всё это в пользу отрицания, потому что это так хорошо срабатывало для неё все предыдущие разы.        Так что теперь она здесь. На своём диване, одна, в темноте, и она не шевелилась, кажется, больше часа, с тех пор, как вернулась домой с работы. Солнце уже давно село, небо теперь полностью потемнело, за исключением оранжевого свечения уличных фонарей. На дворе ноябрь и темнота теперь опускается раньше. Это что-то вроде метафоры её жизни, или что-то в этом роде, думает она. Она знает, что аналогия есть, просто у неё не хватает духа, чтобы найти её.        Она понятия не имеет, куда ушло время. И сейчас, и вообще. Такое ощущение, что только в прошлом месяце был декабрь прошлого года, и они все вместе ужинали на рождество, обмениваясь подарками. И теперь ей придется пойти по магазинам за подарками, снова.        Тихо, слишком тихо, потому что телевизор тоже выключен, но она оставила пульт на барной стойке, и одна мысль о том, чтобы встать и взять его, наполняет её отчаянием гораздо больше, чем следовало бы. Верно. Это то, что она получает за то, что позволяет себе следовать знакомому магнитному притяжению. Но в её защиту можно сказать, что иногда это просто… неотразимо. Большую часть времени.        И не всё так плохо, совсем нет. Она была здесь раньше, она будет здесь снова, но она знает, что это не будет длиться вечно. Всё, что ей нужно сделать, это отвлечься и подождать. И это тоже не должно быть долго, судя по её прошлым… экскурсиям в бездну.        Но отвлечься сейчас было немного сложнее, чем в её жизни до Сторибрука. В Бостоне был алкоголь, были наркотики, секс на одну ночь и опасные, насильственные следы, которые она должна была выследить как поручитель. Также не было семьи, чтобы разочаровать. Не было Генри.        Теперь она застряла в подвешенном состоянии между попыткой поступить правильно с ними и самоуничтожением. Она не может сделать это с ними — с ним. Она не будет. Она не хочет. Но искушение есть, как и тихий шепот в её голове. Это будет длиться вечно.        «Заткнись, идиотка», — всегда думала она, — но это тоже похоже на самоуничтожение, когда этот шепчущий голос в голове звучит также, как и её собственный.        Но, может быть, в том-то и дело, что у неё теперь есть друзья. Семья тоже, хотя разговоры о своих проблемах с родителями — последнее, что ей сейчас нужно. Не сейчас. Не сейчас, когда все в восторге от её нового младшего брата. Не тогда, когда сравнение между неуспевающей идиоткой и крошечным симпатичным ребенком было таким вопиющим.        Конечно, друзья. Это сложно, но у неё есть Руби, и у неё есть… Реджина. Но Руби уже нет, она идёт по своему жизненному пути, а Реджина…       Это странно, их отношения. Странно, но как-то так получилось. Эмме до сих пор непонятно, как именно они перешли от того, чтобы вгрызаться друг другу в глотки, к этим… доброте и пониманию. Что ж. Она знает, как туда попала, потому что по пути было много одиноких ночей, проведенных в тоске, когда её воображение разыгрывалось. И не всё было грязно — первый раз, когда она фантазировала об объятиях с Реджиной, был для неё куда более шокирующим, чем первый раз, когда она представила её обнаженной.        Так что она совсем не смущена тем, как туда попала. Но она всё ещё не верит, что каким-то образом Реджина ответила взаимностью. И на достаточном количестве чувств, что у них были совместны, они построили эту маленькую дружбу.        И это все ещё кажется немного предварительным, немного нереальным — но хорошим. Как будто это может стать реальным со временем.        И в любом случае, это могут быть самые настоящие отношения, которые у неё есть прямо сейчас. Может быть, вообще что у неё когда-либо были. Кроме Генри, конечно. Но она точно не собирается взваливать на сына-подростка свои проблемы.        Её желудок заурчал. Она не ела с самого завтрака — была слишком занята для обеда, и её тошнило, из-за чего она не могла поужинать, когда вернулась домой. И теперь вдруг голод. Она думает о том, чтобы заказать еду на вынос у бабушки, и её мозг решительно отвечает «да».        Она встает с дивана, — кто знал, что всё, что нужно, чтобы заставить её двигаться — это мимолетная мысль о какой-нибудь жирной еде — и замедляется ровно настолько, чтобы схватить ключи по пути к двери.        Темно. Темно и оживленно, воздух пахнет холодной землёй и мокрыми листьями, и Эмме это нравится. Большинство домов до сих пор украшены хэллоуинскими украшениями, паутиной и резными тыквами, которые стоят на каждом крыльце, и Эмма уже не в первый раз мечтает жить в доме, а не в квартире.        Дома никогда не были ее стилем — ни тогда, когда она была моложе и продолжала передвигаться без причала и без привязи, ни когда она жила в Бостоне, быстро и незаметно. Она даже не думала о том, чтобы переехать сюда; она предполагала, что ненавидит это. А вот дом Реджины… милый. Немного великоват для семьи из двух человек, если кто-то её спросит, но чувствуется — по-домашнему. Она уверена, что в этой мысли есть доля иронии.        Но есть что-то в домах, что заставляет Эмму чувствовать себя взрослой, когда она находится там. Успокоенная, довольная и любимая — и это, вероятно, говорит о том, что дом Реджины — единственный, в котором она провела значительное количество времени, но Эмме всё равно, о чём это говорит. Она знает это, и не отрицает этого, и ничего не собирается с этим делать. Вот как вот.        На следующем углу она поворачивает налево и оказывается на Миффлин-стрит, которая явно не на пути к закусочной, и ладно. Она не будет притворяться, что это совпадение. Она нарочно выбрала длинный путь, чтобы она могла просто…       Что ж. Она просто хотела немного посмотреть. Девушка даже не знает, что ищет, когда стоит у ворот, которые, как она знает, не заперты, а просто закрыты. Осматривает окна — свет в комнате Генри выключен, потому что он уехал в школьную поездку, но свет в гостиной и кабинете всё ещё горит, и она понимает, что понятия не имеет, который сейчас час.        Она проверяет свой телефон и — дерьмо. Уже далеко за одиннадцать. Неужели она так долго сидела дома в темноте? Сейчас слишком поздно идти в закусочную. Они, вероятно, уже закрывают кухню, и Эмма не хочет, чтобы они снова всё испачкали только ради её заказа.        Итак, она стоит здесь — и сама не знает, почему. Стоит как вкопанная и воображает, что открывает ворота. Подходит по дорожке к входной двери и стучится. Или ещё лучше, просто входит. Как будто она там живёт. Оставляет туфли у двери и отправляется на кухню, скользя ногами в носках по полированному деревянному полу, как будто она катается на коньках, а не идёт, потому что почему бы и нет? Полы Реджины гладкие и чистые, покрытые глянцевым лаком — не то, что полы в доме Эммы. Потёртый, шероховатый и решительно нескользящий.        Эти образы в её сознании настолько ярки, что её ещё больше коробит, когда они внезапно сменяются видениями её стука в дверь, которая резко распахивается. Реджина была бы там, приветствуя её с гневом. Раздраженная. Чувствовала бы отвращение к её присутствию. Она бы осматривала Эмму с ног до головы, выгибала бровь и со всей своей насмешкой спрашивала бы, не заблудилась ли Эмма.        И тогда Эмма расплачется, она в этом уверена.        Лучше не искушать вселенную.        Она бросает последний взгляд на окна — она ещё понятия не имеет, что ищет, но не видит никакого движения изнутри, и это кажется окончательным подтверждением того, что ей пора уходить. Она поворачивается, чтобы вернуться, но на секунду останавливается.        Она ещё не готова вернуться домой. Свежий воздух до сих пор помогал ей, даже сейчас, но она всё ещё чувствует себя опасно хрупкой, и, возможно, небольшая прогулка поможет ей больше. Это точно не повредит, — думает она. За исключением любых волшебных сказочных мест, Сторибрук — очень безопасный город, даже ночью. Она знает, что вход на кладбище совсем недалеко, и решает обойти его кругом — это может звучать немного болезненно, но ладно. Эмма даже не уверена, настоящие ли большинство могил или просто выбор проклятия.        Она поворачивается на каблуках и начинает пробираться к кладбищу. Ветер усилился, и она засунула затекшие руки в карманы куртки, сгорбившись. Тротуары полностью очищены от опавших листьев — видимо, жители Сторибрука очень серьёзно относятся к этим вещам, — но в тот момент, когда она перешагивает через ворота кладбища, её ноги слегка скользят по мокрым листьям, и ей приходится делать короткие и размеренные шаги, чтобы предотвратить любые падения. Её копчик до сих пор иногда болит, когда она вспоминает эффектное падение в прошлом году на катке. Однако она никогда не слышала, чтобы Генри смеялся громче, и боль — и смущение — стоили одного этого звука.        Она шла вот так, медленно и осторожно, следуя своему обычному пути, который проведет её по территории, и позволит своим мыслям блуждать. Прошло много времени с тех пор, как она приходила сюда, но с того времени, как она обнаружила кладбище — много лет назад, совершая набег на склеп Реджины с Грэмом — оно стало одним из её любимых мест, куда она могла бы убежать ото всех, поскольку на кладбище почти никогда не бывает посетителей.        Ей трудно распутать свои мысли, поскольку они блуждают и путаются друг с другом, и она больше не совсем уверена, действительно ли она сейчас чувствует себя лучше, чем раньше. Она напряжена; она чувствует это по тому, как сжимаются её челюсти и живот. Она пытается стряхнуть это, просто расслабившись, повторяя про себя как мольбу, но ничего не работает, и она ускоряет темп, пока её дыхание не становится тяжелее.        Шуршание листьев под ногами и собственные вздохи достаточно хорошо её отвлекают. По крайней мере, она может надеяться на это. Прошло много времени. Давно она так себя не чувствовала, давно у неё не было желания убежать. И не важно куда.       Прежде, чем она это осознает, девушка успевает пройти через всё кладбище и, не задумываясь, прослеживает свой прежний маршрут, чтобы вернуться домой. Сейчас она ничего не может сделать, кроме как попытаться пропустить это.        Она смотрит себе под ноги, когда идёт, считая бетонные плиты, мимо которых проходит, и сначала даже не замечает, что замедляет шаг, — но она обращает на это внимание, и её шаги становятся всё мельче, и понимает, что слева от неё виднеются живые изгороди. Ужасно знакомо и...        Она снова стоит у ворот Реджины. Свет в гостиной сейчас выключен, но не в кабинете, и Эмма задаётся вопросом, скоро ли Реджина пойдет спать. Переоденется в пижаму, завершит свой ночной распорядок, который, как выяснила Эмма, далеко не так обширен, как она предполагала, — и проскользнёт в свою пустую постель.        Она задаётся вопросом, чувствует ли Реджина себя когда-нибудь одинокой. Эмма удивляется, как она это делает. Как она может быть такой замечательной матерью, отличным мэром и прекрасным другом – одновременно? Эмма едва ли может переваривать слово «спаситель» большую часть дней, а Реджина… ну. Эмма никогда раньше не встречала никого, похожего на неё. Она готова поспорить, что если бы у неё была хотя бы десятая часть её силы, то её бы сейчас здесь не было, хандрящей в одиночестве, во тьме, как сумасшедшая.        Она вздыхает. Она хочет быть лучше, она действительно отчаянно этого хочет, но одного желания иногда недостаточно. Может быть, ей просто нужно немного времени. Время, чтобы дать ей снова привыкнуть к этим ощущениям, и всё вернется на круги своя. Хорошо. Хорошо и легко. И светло.        Она слышит, как дверной замок внезапно поворачивается, громко звеня в мёртвой тишине ранней ночи, в маленьком сонном городке. Она подпрыгивает от звука и думает о том, чтобы броситься за высокие изгороди всего в паре футов от неё, но вместо этого замирает и…       Тот, кто сказал, что в стрессовой ситуации есть только две реакции: драться или бежать, явно никогда не встречался с Эммой. Она яркий пример человека, который замораживается в таких ситуациях.        Так что она застыла на месте и ничего не может сделать, кроме как смотреть, как дверь открывается и показывает очертания Реджины. Эмма даже не может видеть её лицо из-за контраста между ночной тьмой и светом позади в фойе, но она знает, что та выглядит прекрасно. Чего она не знает, так это выражения её лица, и Эмма задаётся вопросом, насколько сильно она испортила ей ночь, придя сюда вот так.        — Ты войдёшь или нет? — Совершенно нейтральным тоном спрашивает Реджина. Чего бы Эмма не ожидала, это было явно не то.        — Что?        — Ты ведь знаешь, что я чувствую твоё присутствие вокруг моего дома, верно? Я так же почувствовала, как ты приходила в первый раз. Так ты зайдёшь?        Эмма не думает, что когда-либо была более подавлена ​​в своей жизни, чем сейчас. Этого достаточно, чтобы разморозиться, и сделать шаг назад. Она начала говорить так быстро, как только могла, прежде чем потерять последние нервы.        — Прости, я понятия не имела. Я не хотела... я имею в виду... Спокойной ночи.        Она поворачивается и собирается уйти, когда голос Реджины останавливает её. Сильный и властный.        — Эмма.        Она проклинает себя за то, что была недостаточно быстрой, но останавливается и снова поворачивается лицом к Реджине. Она всё ещё не может ясно видеть своё лицо, но она смотрит на силуэт напротив и знает, что Реджина смотрит в ответ, оценивая. Эмма даже не хочет думать о том, что сейчас может думать Реджина. Наступает тишина, и Эмме хочется извиваться(? Именно извиваться, не извиняться?). Она ломает голову, пытаясь что-нибудь сказать, ещё одно извинение, которое, она надеялась, прозвучит более искренне, чем предыдущее, которое достаточно успокоит Реджину, чтобы она позволила это отпустить…        — Заходи, раз ты уже здесь. — Она делает паузу и, когда Эмма не реагирует сразу, добавляет. — Пожалуйста.        И одно это слово убедило бы Эмму, но тон голоса Реджины… она не может понять, но в этом есть что-то, чему она просто не может сказать «нет» и так. Она не раздражена и не сердится, как ожидала Эмма, и одного этого факта достаточно, чтобы полностью вывести её из равновесия. Она даже не чувствует, что двигается, когда отпирает ворота и идет по длинной дорожке к крыльцу.        Она больше не смотрит на Реджину, будучи слишком смущенной, чтобы видеть, как её воспринимают, и каждый её шаг кажется тяжелее предыдущего. Но вот, она стоит у двери, и Реджина делает шаг назад, чтобы впустить её, и Эмма, наконец, может видеть её лицо.        Выражение её лица не похоже ни на что, что она видела у женщины раньше. Оно полно беспокойства, но Эмма не знает, как это описать. Это не срочно, не настойчиво. Просто мягко. Даже нежно. Она выглядит серьезной и тёплой, и Эмма понятия не имеет, что со всем этим делать, поэтому она заходит и наклоняется, чтобы расшнуровать ботинки. Краем глаза она улавливает, как Реджина закрывает дверь, и мягко запирает её за ними, а затем Эмма стоит там, глядя на свои ноги в носках, и всё, о чём она может думать, так это о дурацкой мысли о скольжении по блестящему паркету Реджины.        Реджина все еще смотрит на неё тем странным, пристальным взглядом, и у Эммы сжимается живот, и она чувствует холод во всём теле, когда ей приходит в голову мысль, что, может быть, Реджина может чувствовать больше, чем просто её присутствие?       Что, если она сможет каким-то волшебным образом подключиться к разуму Эммы и почувствовать то, что она чувствует, и прочесть то, о чём она думает? О её чувствах. Всех. Хороших и плохих. Отсюда такое внезапное сочувствие? Эмма думает, что, вероятно, могла бы выдержать прямо сейчас многое — гнев, раздражение, даже насмешку, — но мысль о какой-либо жалости, направленной на неё прямо сейчас, вызывает желание просто распасться.        Но потом она смотрит на Реджину, а та на неё, и её взгляд падает на куртку Эммы, которую она сейчас снимает.        — Ты выглядишь очень замёрзшей, я сделаю чай.        И Эмма думает, что, может, она просто накрутила себя без всякой причины. Вот, пожалуй, и всё. А потом она понимает, что замерзает, и собственное тело дрожит без её согласия, и она определенно была бы не против прямо сейчас выпить тёплого напитка. Она кивает и следует за Реджиной, когда та ведет её на кухню.        Но на кухню они не идут. Вместо этого её ведут в кабинет, где находился камин, а несколько маленьких ламп освещают комнату мягким тёплым светом, и Эмма уже чувствует себя намного комфортнее. Реджина говорит ей сесть, указывая на диван.        — Я на минутку.        А потом она уходит, и Эмма снова остается одна.  Девушка садится посередине дивана и на мгновение осматривает комнату. На боковом столике стоит почти допитый бокал вина, а на журнальном — открытая книга в мягкой обложке. Эмма поднимает вещь, и ей требуется секунда, чтобы понять, что слова, которые она читает, написаны не на английском, а на испанском.        Почему-то она никогда не думала, что Реджина будет читать испанскую литературу — хотя у неё и не было причин не делать этого. Эмма знала, что она может говорить на этом языке, и слышала, как та это делала, но читать… Каким-то образом этот маленький факт кажется Эмме важным.        Она переворачивает книгу и смотрит на обложку, думая, что слышала об авторе раньше, но не уверена в этом. Она записывает название в заметки на своём телефоне, чтобы проверить позже, и кладёт книгу на место, где взяла её        На каминной полке был динамик, и она, наконец, замечает, что в комнате тихо играет музыка. Она достаточно тихая для чтения, но не инструментальная. Звучит как какая-то любовная баллада из девяностых, и у Эммы начинает кружиться голова от всех тех мелких подробностей, которые она только что узнала о Реджине за несколько минут. Внезапно Эмме кажется, что она знает о ней больше, чем узнала за весь прошлый год, и определённо могла бы этому радоваться, но… почему она до сих пор этого не знала? Разве она навязалась Реджине?        Очевидно, Эмма прервала её и вторглась в её личное свободное время. У неё возникает чувство вины. Нужно уйти, но она не может просто так это сделать, не сказав ни слова, потому что это приведет только к ещё большему чувству вины, и — чёрт побери. Бегство от своих проблем было единственной вещью в жизни, которую она могла делать без угрызений совести.        Она ждёт, когда вернется Реджина, и когда та возвращается, и входит в комнату с двумя кружками, Эмма вскакивает на ноги, чувствуя себя немного виноватой из-за того, что собиралась потратить впустую чай Реджины, но гораздо более виноватой из-за того, что королева тратит время впустую.        — Мне нужно идти. Я пойду. Я не должна была… и я сожалею о чае…        — Ерунда, — перебивает Реджина. Эмма просто смотрит на неё, потому что Реджина ещё раз удивила её сегодня вечером, и это чувство настолько незнакомо, что Эмма просто не находит слов. Но Реджина не ждёт ответа, лишь продолжает, — Сядь, Эмма. — Она кивает на кружки, которые всё ещё держит в руках. — Это корица-яблоко, — протягивает она с лёгкой дразнящей улыбкой, как будто считает, что это будет то, что убедит Эмму остаться. И, может быть, она права, потому что Эмма тут же садится — то ли это из-за чая, то ли из-за этой улыбки. Она не могла точно сказать.        Реджина вручает ей одну из кружек, прежде чем сесть в углу дивана, поставив одно колено на сиденье и оказавшись наполовину лицом к Эмме. Ей не хватает наглости отвернуться от Реджины, поэтому она подносит горячий чай к лицу и дует, пока, пар поднимается вверх и увлажняет ресницы, а запах яблок и корицы остаётся в её ноздрях.        Она делает глоток, другой, и тяжесть тишины между ними начинает давить, что заставляет её чувствовать себя неловко, отчаянно пытаясь найти, что сказать, чтобы преодолеть эту неловкость. Кажется, Реджина тоже это чувствует — или, может, она просто ждала подходящего момента, чтобы начать:       — Могу я спросить, что ты делала там, в темноте? — Тон не звучит осуждающе. Она не выглядит встревоженной. Её голос звучит…        Эмма не знает, как это описать. Открыто, может быть. С небольшим любопытством. Она не планировала быть правдивой сегодня вечером, но чувствует себя уязвимой, и тон голоса Реджины полностью обезоружил то, что осталось от защиты.        Так что она не удивляется, когда обнаруживает, что признаётся.        — У меня просто была… плохая ночь, и я вышла прогуляться. И я даже не знаю, почему и как я здесь оказалась. Впрочем, я не делала ничего жуткого, клянусь. Просто думала. И мне очень жаль, я действительно понятия не имела, что ты это чувствуешь, так бы я никогда…       — Эмма, — перебивает её Реджина, и глаза Эммы устремляются на женщину напротив. Она понимает, что сказала слишком много, и её лицо покрывается румянцем, но тут женщина кладёт руку на предплечье Эммы, и все мысли вылетают в окно. — Ты не должна извиняться. Ты должна была просто постучать; тебе здесь всегда рады. Ты знаешь это, верно? — Её рука соскальзывает с Эмминой, и возвращается к кружке с чаем.        Что ж. Эмма этого не знала. Она должна быть сумасшедшей, чтобы предположить, что может просто прийти сюда, когда ей заблагорассудится, без оправданий, связанных с работой или Генри, и эта мысль сжимает её грудь совершенно иначе, чем всю эту ночь. Она хочет ответить, но может только пожать плечами.        Затем они сидят в тишине, и Реджина ещё раз оценивает её взглядом. Эмма чувствует это, хотя у неё не хватает смелости посмотреть в ответ. Вместо этого её глаза блуждают. Ничто не привлекает внимания, пока взгляд не соскальзывает на маленькую картину, висящую на стене, о которой она всегда хотела спросить, потому что та явно была написана Генри, когда тот был ребёнком. По какой-то причине у неё нет воспоминаний об этом, и их не было, когда Реджина поделилась собственными воспоминаниями, и Эмма надеется, что однажды сможет спросить, почему. Хотя, наверное, ещё слишком рано.        Затем она снова видит испанскую книгу, и, может, ей следует что-то сказать, ведь, возможно, это безопасная тема для разговора, поэтому она пытается переключить всё своё внимание вперед и придумать что-то…        Теперь рука Реджины лежит на её колене, и это вырывает Эмму из раздумий. Она смотрит на руку, такую нежную и мягкую, а затем на Реджину, чьё выражение лица остается нейтральным, когда она спрашивает:       — Тебя явно что-то беспокоит. Ты хочешь поговорить об этом?        Она качает головой быстрее, чем успевает сказать «нет». Потому что, чтобы ни случилось, она не хочет об этом говорить. Во всяком случае, не сегодня. И не потому, что это Реджина, нет. Учитывая все обстоятельства, королева, вероятно, будет одной из первых, кому она признается во всём. Но сегодня, сегодня всё слишком сырое, слишком запутанное, чтобы что-то было продуктивным. Сегодня ей просто нужно пройти через это.  Затем Реджина сжимает её колено, но рука всё равно остается на нём, когда она говорит:        — Хорошо. Мы можем просто посидеть здесь. — Она такая нежная и терпеливая, и это ещё одна вещь, которую Эмма не ожидала. Где весь сарказм и шутки, которые она ожидала? Это почти слишком хорошо, но спасительница не может не наслаждаться этим позитивным вниманием, которого она так давно не получала. И , тем более, оно было от Реджины. Ей становится достаточно хорошо, так что даже чувство вины перестаёт мучить.        Она с благодарностью сжимает руку, лежащую у неё на колене, и Реджина улыбается ей как-то снисходительно, и Эмма не знает, что делать, кроме как ответить на это своей неохотной улыбкой.        Реджина откидывается назад, её рука убрана с ноги, и Эмме жаль, что она это сделала, но, может, это слишком много, чтобы просить.        Но она хочет. Она чувствует себя одинокой. Всё время, и всю жизнь, и Эмма думает, что, может, это так, потому что это не так уж и плохо. Она может игнорировать это чувство большую часть времени, может получать удовольствие, может чувствовать любовь, и на самом деле этого достаточно. Просто было бы немного лучше, если бы…        Нет, нет. Это опасное направление мыслей. Нет никаких «если». Есть только эта жизнь, эта довольно хорошая жизнь, и она сама. И она любима, и у неё всё хорошо.        Чай в её кружке остыл, но ничего страшного. Она почти закончила с ним, в любом случае. Эмма наклоняется вперёд, чтобы поставить кружку на журнальный столик, а затем полностью откидывается назад, прислонившись к спинке дивана, позволяя голове упасть в том же направлении, когда её озаряет осознание — играющая песня звучит очень знакомо, что заставляет её желудок упасть. Где она…        Ах, точно. Выпускной. Песня, которую она слушала на трибуне со всеми остальными людьми, и смотрела на все пары, которые медленно танцевали. На самом деле, это довольно забавно — по крайней мере, как говорит себе, — но она никогда ни с кем не танцевала медленный танец. Эта мысль заставляет её чувствовать себя смущенной, и это чувство нарастает в ней, пока она не обнаруживает, что выпаливает это, пытаясь ослабить внутреннее давление.        — Я никогда раньше ни с кем не танцевала медленный танец.        Если Реджина и удивлена, то Эмма этого не знает — она закрывает глаза, как только слова слетают с её губ, будучи слишком огорченной, чтобы видеть реакцию Реджины.        Но тут она чувствует движение на кушетке, и слышит своё имя, тихую просьбу, открывает глаза, поднимает голову, и видит Реджину, стоящую перед ней, с вытянутой левой рукой.        Она…? Эмма не могла придумать, что ещё может означать этот жест. Но что, если она ошибается? И что, если она всё это неправильно поняла? И что, если она попытается взять её за руку, а Реджина отшатнётся..?        Но затем Реджина сгибает пальцы, подталкивая Эмму. Девушка всё ещё колеблется, но этого достаточно, чтобы взять руку Реджины в свою.        Её поднимают на ноги, и она позволяет своему телу следовать за рукой, а потом Реджина ведёт её вокруг дивана, где места больше, и останавливается.        Она поворачивается лицом к Эмме, и они стоят так несколько мгновений, всё ещё сцепив руки. И блондинка думает, что, если медленный танец и есть, то как он должен ощущаться? Ничего ли она не упустила? Потому что это так неловко. И она понятия не имеет, из-за неё это или так и должно быть, но она почти готова извиниться перед Реджиной и отстраниться, когда та берёт другую руку Эммы и кладет её себе на плечо, а затем чувствует, как чья-то рука ложится на талию, и…        Это было мило. А потом Реджина поднимает вверх их сцепленные руки, и начинает покачиваться, что ещё приятнее. Почти достаточно, чтобы Эмма забыла о своём беспокойстве. Тем не менее, она не позволяет себе подойти слишком близко, и прикосновение её руки к плечу Реджины было неуверенным, потому что между ними всё ещё оставалось несколько дюймов, и Эмма старалась быть осторожной, чтобы расстояние не сократилось.        Но затем рука на её талии стала сжиматься крепче, и Эмма прислоняется. Она движется до тех пор, пока их груди не соприкоснутся, и пока ей не придётся наклонить голову, чтобы поместиться рядом с головой Реджины, и пока её лицо не окажется в шелковистых черных волосах, и…        И Эмма закрывает глаза, и позволяет себе покачиваться, а волосам Реджины щекотать ей лицо. Она медленно вдыхает, чтобы не было слишком громко, и до неё доходит знакомый запах духов Реджины. Возможно, это было самое удивительное чувство, которое она когда-либо могла вспомнить. А таких в её жизни было не так уж и много, поэтому она помнит почти все такие случаи.        Это определенно самое удивительное чувство, и Эмма думает, что могла бы заплакать. И как только она об этом думает, то чувствует жжение в глазах под веками, но держит дыхание ровным, и через мгновения, жжение, в конце концов, отступает.        Они танцуют вот так, неторопливо и близко. Она не знает, сколько времени прошло, за исключением того, что песня с её выпускного бала давно уже закончилась, и после неё играли многие другие. И она позволяет себе уплыть в тумане своего разума, пока не слышит, как Реджина шепчет ей в волосы:        — Знаешь, я никогда раньше ни с кем не танцевала медленный танец.        Эмма с трудом может поверить в это, насколько уверенно Реджина ведет их, и она отстраняется достаточно, чтобы посмотреть ей в глаза, когда недоверчиво спрашивает:        — Правда?        Реджина только кивает, и улыбка на её губах не полностью скрывает выражение… задумчивости. Затем она притягивает Эмму обратно, пока их головы снова не соприкасаются щекой к щеке, и они возобновляют свои движения, в то время как Реджина продолжает тихим голосом:        — Конечно, в Зачарованном Лесу были танцы. Но они не были такими. Каждый шаг в хореографии должен был демонстрировать красоту и богато украшенную одежду.        Она делает паузу, и они продолжают свой танец в тишине нескольких долгих мгновений. Эмма думает, что, возможно, это конец их разговора, но затем Реджина шепчет ей, тихо и неуверенно, совсем как признание:        — Я никогда не танцевала с кем-то, кого любила.        Она, должно быть, думает о Дэниеле, заключает Эмма, и её сердце сжимается от боли, которая теперь есть не только у неё. И она ничего не может поделать с их болью, поэтому просто продолжает танцевать. Это немного отчаянно и душераздирающе, но это единственное, что она может сделать.        Она снова закрывает глаза и позволяет Реджине вести. Медленно, нежно и очень интимно. Волосы на её лице и тёплая нежная кожа, прижатая к ней… И Эмма задается вопросом, как она встанет завтра с постели теперь, когда знает, насколько это приятно. Эта вещь, которая не предназначена для неё… навсегда вне её досягаемости.        Она поворачивается лицом к волосам Реджины, медленно, незаметно — по крайней мере, ей так кажется — пока они щекочут ей ресницы, и она беззвучно вздыхает. Затем песня заканчивается, а следующей нет, поэтому на них опускается тишина, и Эмма уверена, что Реджина сейчас отстранится, но она этого не делает.        Вместо этого она начинает напевать мелодию песни, под которую они начали свой танец, и ни разу не перестает танцевать, и Эмма просто не может в это поверить. Не может поверить, что она танцует здесь, в кабинете Реджины, где тихо потрескивает огонь, а Реджина напевает ей на ухо, и…        Она снова плачет. Потому что это не её, и, может быть, всё это было ошибкой, потому что она не может представить, как проснётся завтра в реальности, где это не то, что она может иметь когда-либо снова, и на этот раз пара слёз скатывается по её щекам, прежде, чем она смогла остановить их. Они приземляются на волосы Реджины и на её плечо, и она, должно быть, почувствовала это, потому что прекращает напевать и отстраняется, но Эмма не открывает глаз.        — Эмма?        Вот оно, думает она. Реджина спросит её, что случилось, и у Эммы не будет выбора, кроме как сказать ей всё. И как бы она ни старалась это отрицать, часть её испытывает облегчение. Потому что, чтобы она ни говорила себе, в глубине души так сильно хочется сказать это Реджине. Поэтому она втягивает Редж обратно и снова начинает раскачивать их, потому что так будет легче, если ей не придется смотреть Реджине в глаза.        — Да? — Спрашивает она, готовая признаться во всём. Раз, и навсегда.        Но затем Реджина удивляет её — снова — и говорит:       — Помнишь, как я сказала, что никогда раньше не танцевала с тем, кого любила?        Это так неожиданно: глаза Эммы распахиваются, а брови хмурятся, и она ни за что не сможет подумать о том, куда Реджина ведёт с этим, поэтому подбадривает:       — Да?        Реджине требуется несколько секунд, чтобы ответить, и у Эммы возникает соблазн отстраниться и посмотреть ей в лицо, когда, наконец, Реджина говорит:        — Я делаю это сейчас.        Эмме требуется время, чтобы всё обдумать, потому что вывод приходит ей в голову сразу, но этого не может быть. Реджина не может иметь в виду то, на что надеется Эмма, это просто невозможно.        Но чем больше она обдумывает это, тем больше убеждается, что — может быть? Может быть, Реджина действительно имеет в виду то, что думает Эмма, потому что, что ещё она может иметь в виду?        Эмма знает, что возненавидит себя, если ошибётся. Она уже чувствует боль отверженности, боль от удара под дых, когда Реджина оттолкнёт её.        Но она всё ещё надеется. Эмма поворачивает голову и позволяет своей щеке скользнуть по нежной коже, её губы следуют по пути, а нос скользит по скуле Реджины. А затем она оставляет свой поцелуй в уголке рта Реджины.        Она замирает, её губы всё ещё остаются там, когда она чувствует, что Реджина перестала качаться. Затем рука Реджины соскальзывает с её талии, и Эмма готовится к тому, что её оттолкнут, готовится к неизбежному падению и ожогу, когда ощущает, как эта же рука приземляется на её шею, сжимая её челюсть и голову, и…        А потом Реджина поворачивает голову, пока её губы не касаются губ Эммы, и она целует её. Она целует Эмму, и делает это так, как хочет — без колебаний и сожалений, и девушка целует её в ответ, прежде чем успеет проснуться от этого «сна».       Но она не просыпается, и Реджина целует её снова и снова, и Эмма думает, что, если и существует поцелуй, который может разрушить любое проклятие, то это должен быть именно такой.        И Эмма думает, что, может, так оно и было, потому что её желудок развязался, а мышцы больше не чувствовали себя свинцовыми, и жизнь всё ещё была болезненной, но, в конце концов, она почувствовала, что, возможно, это боль, которую она хочет терпеть.        Это началось невинно, губы просто нежно шевелились, а потом языки начали скользить по губам и вместе, но дальше этого дело не идёт — всё неторопливо и непритязательно. И идеально.        А затем Реджина вырывается и снова скользит своей щекой по щеке Эммы, пока они снова не оказываются в своих танцевальных объятиях, хотя больше не танцуют, и Реджина говорит тихим голосом, с примесью недоверия и большого облегчения:        — Я надеюсь, что ты чувствуешь то же самое.        Эмма с трудом верит, что Реджина отвечает на её чувства, не говоря уже о том, что она на самом деле надеялась на это, и это заставляет её чувствовать, что, может быть…        Может быть, на этот раз она сможет попросить то, что хочет. Может, хоть раз в жизни ей больше не придётся притворяться, что она хочет справляться с этим одна, что она может справляться с этим одна, и что с ней всё в порядке.        И, может быть, только может быть, если она попросит и если ей очень повезёт, она получит то, что ей нужно. Может быть, ей не разобьют сердце.       Она закрывает глаза, потому что так чувствует себя смелее, и спрашивает:       — Могу ли я остаться здесь на ночь? Я имею в виду, с тобой.        И когда Реджина отвечает:       — Мне большего и не надо, — бремя мира сваливается с плеч Эммы.        Они снова начинают танцевать в тишине, а когда устают и Эмма еле держится на ногах, то поднимаются в спальню. Реджина использует свою магию, чтобы подготовить их обеих ко сну, а затем Эмма забирается под прохладные простыни. Её глаза закрываются в тот момент, когда голова касается подушки, и она чувствует, как Реджина скользит прямо за ней, обвивает её теплое тело руками и едва проходит полминуты, прежде чем Эмма глубоко засыпает.        И когда она просыпается утром, Реджина всё ещё рядом с ней, и боль в груди Эммы никуда не делась, но теперь, впервые за долгое время, появилось ощущение тихого покоя.        Им нужно поговорить, думает Эмма. Но она уже не так опасается этого. Она смотрит на всё ещё спящую Реджину и поворачивается на бок, лицом к ней. Реджина шевелится и прижимается к груди Эммы, спрятав голову под её подбородок. Эмма закрывает глаза и не может удержаться от улыбки.        Может, она даже могла бы быть счастлива.