где-то под плеядами звёзд

А в чем был смысл? Зачем он снова держит руку Ёнджуна? Почему вновь смотрит с ним на небесное полотно, разглядывая белоснежные жемчужины, что совсем незаметно мерцают и отражаются в глазах Бомгю. Почему это всё опять происходит? Все точки над «и» были так давно расставлены, но они каждый раз стирают их, чтобы ставить заново. Это замкнутый и намагниченный круг, в котором они возвращаются друг к другу, сколько бы не разбегались. // Окна машины Ёнджуна опущены до упора. Холодный ветер вылизывает, въедается в открытые участки кожи, оставляя за собой шлейф мурашек и мелкой дрожи. И Бомгю ловит ветер высунутой рукой из окна, но тот лишь неизбежно пробегается меж пальцев, оставляя пустыми холодные ладони. Шумный город остался позади, словно канул в небытие, и его существование напрочь забывается. Впереди лишь ночная трасса, дальний свет автомобиля и где-то недалеко маячит родной холм. – Я так люблю эту песню, – слова с шелестом срываются с губ Ёнджуна. Они теряются в рёве двигателя и прочего белого шума. Но Бомгю их не слышит. Он их ощущает. Словно читает мысли. Он тянется рукой к качеле громкости и прибавляет несколько делений. И Чхве знает, как сильно Ёну нравится эта песня. Он не говорил о ней раньше. Но Бомгю регулярно видел, как эта песня играла в наушниках парня на большом перерыве после третьей пары. Слышал, как тот напевал её себе под нос, когда они шли домой. Бомгю знал, как сильно Ёнджун любит эту песню. И от этого сам влюбился в неё. Как и в этого парня за рулем, в старой кожанке, подаренной Бомгю на семнадцатый день рождения, с угольно-чёрными волосами, что ранее пережили десятки экспериментов и ярких цветов. И Бомгю не говорит, как сильно он влюблен. Ёнджун не услышит. Но сможет ли ощутить?. – Она звучит как «ты», – после припева заявляет Гю, имея ввиду эту песню, но ведь на деле абсолютно вся атмосфера вокруг звучит как Ёнджун. Этот вой ветра, ненароком залетающего в окно. Этот тонкий и почти неслышимый шелест лесных деревьев. Этот звук скорости, когда стрелка спидометра улетает за сто километров в час. Всё это – и есть Ёнджун. По крайней мере, его так ощущает Бомгю. – Забавно, но она всегда у меня ассоциировалась с тобой, – лениво улыбается Ёнджун, краем глаза засматриваясь на парня рядом, что одними губами произносит слова песни. До родного холма они доезжают, не проронив и слова более. Слова здесь ни к чему. Они бесполезны и излишни. Машина закрыта. Вокруг такая контрастная тишина, будто уши залиты водой, но прерывать её бояться оба. Страх разрушить мнимый комфорт момента и разбить иллюзию того, что они перестали обманывать друг друга. Ёнджун садится рядом с парнем на холодную землю, не спеша задирать голову кверху. И ведь прелесть этого холма в том, что здесь будто чистый и легкий воздух, стони сотен звезд видны как на ладони. Неописуемой красоты место, которое стало их домом, неким спасательным кругом. В голове крутятся обрывки песни, какие-то случайные строчки и тот проигрыш в конце. Бомгю слишком задумчиво глазеет на звезды, бегая от одной к другой. А Ёнджун почти нагло смотрит на парня, силуэт которого был слабо различим в лунном свете. Его светлую шею скрывает высокий ворот серого свитера. Длинные волосы едва касались плеч и лишь малость были взъерошены на макушке. И Чхве смотрит на него, почти не моргая, будто может что-то упустить за эту долю секунды. Бомгю – его человек. Человек, которого не отпустит ни за что. – Ён, давай поговорим, прошу, – тревожно шепчет Бомгю, не решаясь оторвать взгляд от размытой небесной краски. – Нам необходим этот разговор, ты же знаешь. – он опускает голову, как когда-то безнадёжно опустил свои руки. Ёнджун смотрит на звезды. Нет. Он смотрит на свою звезду. Он смотрит на Бомгю. Ёнджун кивает нервно, давая понять, что готов к этому. Готов говорить, и не о любимом кофе из той кофейни, что закрылась год назад, не о последней прочитанной книге из старой, но атмосферной библиотеки. Он готов говорить о интимном, о сокровенном и таком необходимом. – Я… очень ценю тебя. Ты для меня дороже абсолютно любого человека с этой чёртовой планеты, – заранее обдуманные слова сейчас вылетают из головы стаями вольных птиц. Язык заплетается, мысли большим клубком скатываются в сознании, из-за чего речь становится всё более медленной и несконцентрированной. Кажется, каждая пауза после слов добавляет расстояние в пропасть между ними, которая каждый раз становится то меньше, то больше, в попытке поймать золотую середину. – Ты мой самый лучший друг. А я, видимо, твой, поэтому я могу понять твои чувства. Я рядом, я здесь, – пытается забить паузу Ёнджун, старается помочь подобрать слова, подбодрить, показать, что внимательно слушает его. – Перестань это говорить. Сколько лет мы уже «лучшие друзья»? Сколько лет мы ходим вокруг да около? – Бомгю тяжело дышит, но говорит совсем не с упрёком, скорее с напутствием, просьбой переосмыслить недавно сказанные слова. – Неужели мы действительно обречены, раз постоянно возвращаемся в исходную точку? Будто ярлык «друзья» – это наша точка невозврата. – Я боюсь всё испортить, понимаешь. Пока мы с тобой друзья, то на каждом из нас лежит куда меньше ответственности. Я боюсь, что мы можем её не выдержать, – Ёнджун отвечает, покусывая губы, с потрохами выдавая то, как он нервничает. И лишь теперь слова имеют вес. Каждое следующее может стать ошибочным. Он выбирает с умом, как можно тщательнее подбирая их. Но по итогу, ничего из его предложений не раскрывает тех искренних и трепещущих чувств где-то в районе солнечного сплетения. – Я невозможно сильно и долго влюблён в тебя, Ёнджун. Порой даже кажется, что это длиться всю жизнь. И я так растерян из-за этого. Я хочу снова брать тебя за руку, хочу засыпать и просыпаться с тобой, хочу класть голову на твоё плечо, хочу долго и крепко обнимать тебя, но не жалея об этом и не думая о последствиях. – мысли Бомгю бегут впереди него самого, и их осознание и осмысление прийдёт чуть позже, но сейчас то, что копилось внутри, что хранилось за десятками замков, наконец вылилось наружу. – Я хочу поцеловать тебя, Бомгю, – будто перебивая, заключает Ёнджун. И лишь эта фраза, хоть на десяток процентов показывает хранящийся ураган на задворках души. И парень напротив чётко и метко устремляет свой взор прямо в неспокойный океан ёнджуновских глаз. «Показалось. Послышалось» Гю хлопает глазами, растерянно цепляясь за (не)чужие черты лица, высматривая подвох, шутку, желание всё снова перевернуть в обыденную фразу «как хорошо, что мы всё ещё друзья». Но не видит. И не хочет видеть. – Пожалуйста, мы же можем хотя бы попробовать? – с болезненной надеждой просит Бомгю, растягивая по губам непрошеную, нервную улыбку. Но это всё, что сейчас может он выдавить из себя, пока тревожная истерика подступает к горлу, противно шепча, что у них нет даже шанса на отношения. Ёнджун целует аккуратно, медленно, дабы не спугнуть, и при этом так волшебно-искренне. Будто все накалённые эмоции прямо сейчас скопились именно в этом поцелуе и раскрываются как никогда чувственно и осторожно. Какая-то струна с треском расходится и непривычное облегчение окутывает мягким пледом и нежным осенним солнцем всё тело Бомгю. И лишь одинокая слеза стремительно стекает по холодному лицу, и сразу же исчезает под пальцами Ёнджуна. И теперь в этой главе они поставили окончательную точку над «и», которая уже неподвластна стиранию.